Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
00:36 

Смерть Бертрама Вустера (ч.1)

Бертрама Вустера больше нет; спросите хоть в «Трутнях». Нет, серьёзно, пойдите и спросите – хоть у Уфи Проссера, хоть у Бинго Литтла, хоть у Мартышки Твистлтона, хоть у Таппи Глоссопа, хоть у кого, – и любой вам ответит: «Нет больше Берти Вустера, каким мы его знали. Трутень, весельчак и гуляка Берти канул в лето (если я правильно употребил это слово), он уже не вернётся. Всё, что от него осталось – жалкая бесплотная тень, не знающая ни радости, ни покоя. Взгляните на него: вот он идёт, понурый, безжизненный и женатый. А всё почему? А потому, что в своё время не послушался Дживса».
И в этих словах не будет ни грана лжи.

Эта история со скорбным концом началась вскоре после благополучного завершения дела с Джасом Уотербери, театральным агентом – у нас с ним возникли кое-какие финансовые разногласия, которые благодаря Дживсу и моей тётушке Далии удалось уладить. Не знаю, была ли у вас когда-нибудь на плечах гора, а если была, то падала ли, но ощущение было потрясающее: с тех пор прошло уже около недели, а эйфория всё не унималась – ну, вы представляете себе, когда семь на часах, и холм как сапфир, и стрижи, улитка и Господь занимают приличествующие им места, и всё в этом духе. Говорю это в своё оправдание, что мне, в обычных обстоятельствах пьянице невеликому, было вполне простительно на нашем ежегодном мальчишнике слегка перебрать, когда на душе так легко и радостно.
После подобных мероприятий обычно проваливаются в тяжёлый сон без сновидений, поэтому я очень удивился, когда сон всё-таки увидел. Вернее, услышал: по всей вероятности, во сне я оказался в каком-то уголке планеты, до которого электрификация ещё не дошла, потому что темень стояла непроглядная. Я решил, что попал в плен к пиратам и сижу в тёмном трюме: сверху доносился громоподобный рокот, как будто по палубе перекатывали пушечные ядра. Каждый раскат отдавался в моей нездоровой голове гулкой болью. Я решил проверить, не связан ли я, попытался пошевелиться и ненароком открыл глаза. Тут-то я и понял, что блаженное моё забытье прервало вовсе не ночное наваждение, а самая что ни на есть явь.
Вокруг всё было привычно: четыре стены, окно со знакомым видом, ночной столик, кресло, шкаф, тумба с вазой неизвестной национальности – ну, словом, моя спальня, без всякого сомнения! Но сотрясавшим её звукам объяснения никак не находилось. В моём состоянии пытаться разгадать эту загадку самостоятельно было смертельно опасно, и потому я потянулся к звонку, чтобы получить у Дживса информацию из первых рук. Но не успел я толком разобраться, где у меня какой палец, как дверь открылась, и Дживс явился собственной персоной.
– Доброе утро, сэр.
– Дживс! – простонал я. – Ради всего святого, что там происходит?
– Миссис Грегсон, сэр, желает вас видеть.
– Тётя Агата? – воскликнул бы я в ужасе, если бы был способен хоть что-то восклицать. Моя тётушка Агата – не самый желанный собеседник и в обычный-то час, а наутро после удалого вечера – тем более. – Надеюсь, вы сказали ей, что это невозможно?
– Боюсь, сэр…
– Понимаю, понимаю, – я покорился судьбе. – Что ж, в таком случае хотя бы принесите мне ваш воскрешающий бальзам.
– Непременно, сэр. – Дживс удалился, и дверной проём заполнила тётя Агата.
– Берти! – взревела она, и в моей голове точно разорвался снаряд. – Это правда?
Не самый удачный вопрос, который можно было задать страждущему, но тётя Агата есть тётя Агата.
– Что? – спросил я, потому что ничего другого на это сказать было нельзя.
– Трикси Уотербери! – выплюнула она, как будто самые звуки этого имени были ей противны. Видимо, она считала, что пришибла меня сразу и окончательно, но у меня никаких ассоциаций не возникло.
– Помилосердствуйте, тётя Агата! – прокряхтел я, схватившись за голову. – Кто такая Трикси Уотербери?
На помощь, как всегда, пришёл Дживс.
– По-видимому, – сказал он, появившись со стаканом живительного в руках, – миссис Грегсон имеет в виду мисс Уотербери, актрису провинциальных театров, с которой вы, сэр, намеревались вступить в брачный союз, но, к счастью, передумали.
Я влил в себя густую жидкость, и после плановой встряски в голове наконец прояснилось. Всё встало на свои места.
– Ну конечно! – осторожно кивнул я, поскольку в такой ситуации даже после дживсова зелья невозможно кивать иначе. – Мисс Уотербери. Намеревался. Передумал. Всё так, тётя Агата.
Не поручусь, что тётя Агата вздохнула с облегчением – если честно, то я не знаю даже, способна ли она вообще вздыхать с облегчением, – но в глазах у неё определённо поубавилось кровожадности.
– Хорошо хоть образумился, – проворчала она. – Зачем ты вообще это затеял, скажи на милость?
Мне не хотелось углубляться в детали, поэтому я ей просто ответил, что все мы в молодости подвержены порывам и не всегда можем расслышать голос разума за барабанным боем сердец. Помнится, я даже собирался ввернуть цитату из Шекспира – ну, там, где «Любовь юна, не до раздумий ей», – но на Шекспире она меня достаточно бесцеремонно оборвала.
– А Гонория Глоссоп? – осведомилась она, снова не в самой удачной формулировке.
– Что Гонория Глоссоп?
– Верно ли мне говорят, что ты за ней ухаживал?
Я подивился: тётя Агата, похоже, знает всё на свете. Если бы она разговаривала чуть повежливее, я бы даже подумал, что она – Дживс.
Мне пришлось её разочаровать. Неприятно разочаровывать родную тётю, пусть даже эта тётя мордовала тебя с детских лет, однако же никому не вредно понять, что в жизни каждого бывает дождь.
– Увы, тётушка, – вздохнул я. – Гонория обручена…
– Знаю, с писателем Эгглстоуном. – Тётя Агата смерила меня осуждающим взглядом. – Так что своё ты упустил, скажи спасибо глупой интрижке.
Я виновато развёл руками.
– Любовь, тётя Агата, юна…
– Прекрати! Когда ты возьмёшься за ум, Берти?
– Скоро, – пообещал я. – Вот только разберусь, с какого бока сподручнее за него ухватиться.
Попытка поддержать беседу искромётной шуткой не удалась. Её глаза сверкнули, и она довольно резко высказалась в том духе, что даже если я пустоголовый болван, это ещё не повод строить из себя конченого идиота. Это общий смысл, хотя вообще-то говорила она долго.
– Жениться тебе надо, – таково было её резюме. – Не всё же мне за тобой смотреть! Если хочешь знать, то у меня порой опускаются руки.
Тут мы с ней подошли к пункту, по которому наши взгляды всегда расходились in toto. Говоря «расходились взгляды», я не имею в виду, что мы, например, спорили: это не стиль тёти Агаты. Её стиль – она повелевает, я слушаю и повинуюсь, и нарушить заведённый порядок невозможно: по-видимому, тётя Агата считает его одной из нерушимых английских традиций, которые свято чтутся из поколения в поколение. Конечно, если бы я был чуть посвежее, я бы, может, набрался наглости и поинтересовался, говорит ли ей о чём-нибудь фамилия Хемингуэй. Хотя как знать, может, и не поинтересовался бы. Что было, то прошло, время лечит, и тётя Агата давно уже оправилась от того удара, а оправившаяся тётя Агата не из тех, кого можно обескуражить намёками.
Поэтому я не стал даже пытаться ей возражать, а только издал сдавленный стон, призванный тактично, без провокаций дать ей понять, что мне эта затея не по душе.
– У Гонории, – продолжала тётя Агата, не обращая на меня внимания, – есть кузина. Это серьёзная, ответственная девушка, и если она не сделает из тебя человека, то, видимо, это никому не под силу. Мне уже случилось с ней пообщаться, и я, к своему удивлению, узнала, что вы уже знакомы – и хоть не вполне при обычных обстоятельствах, как она сказала не распространяясь, но, в принципе, против твоей кандидатуры она ничего не имеет, и если ты приложишь хотя бы малую толику усилий…
– Но постойте, тётя Агата! – воскликнул я, когда наконец обрёл дар речи. – Я хочу сказать… На кой чёрт мне сдалась её кузина?!
Я сказал не подумав, это да. Вустеры всегда славились сдержанностью, но в тот момент во мне, похоже, проснулся кто-то с побочных линий. Поэтому я выпалил что пришлось на язык и сжался в комок, приготовясь к ответной буре.
Но, к моему удивлению, тётя Агата не рыкнула на меня, не изрыгнула пламя и не велела последить за своим языком – она посмотрела на меня взглядом, в котором я впервые в жизни увидел нечто, походящее на жалость к племяннику.
– Ну, всё-таки какая-никакая, а тебе замена, – сказала она. – К тому же она очень похожа на Гонорию, ты даже не заметишь разницы.
Я опять издал сдавленный стон. Когда тётя Агата говорила, что мы с этой загадочной кузиной знакомы, я удивился, но как-то мимоходом – сами понимаете, толком удивляться времени не было, – зато теперь я всё вспомнил и понял, о ком она толкует. Девицу эту звали Элоиза Прингл, и мы встречались, когда я гостил у её семейства под именем Сиппи, который в тот момент сидел в каталажке. Говоря, что она похожа на Гонорию, тётя Агата отнюдь не кривила душой, а будь у меня словарный запас чуть богаче, я бы подобрал слово даже и покрепче, чем просто «похожа». Сходство между ними почти абсолютное, и не только во внешности, голосе, характере – всё это так, но подобие главное и самое прискорбное заключается в том, что Элоиза, как и Гонория, прочно и целеустремлённо положила на меня глаз. Хоть она и полагала тогда, что моё имя Оливер Сипперли, но, думается, главная причина была не в том. Не хочу себе льстить, но однако же и старина Сиппи не того полёта птица, чтобы влюбиться в одно его имя.
Так что сами видите, у меня были все поводы не на шутку перепугаться. Одной Элоизы Прингл, если от неё вовремя не улизнуть, может оказаться достаточно, чтобы заарканить бедолагу Бертрама, а если она объединит усилия с тётей Агатой, то и вовсе пиши пропало.
– Через неделю, – продолжала тётя Агата, – Элоиза приедет погостить в Вуллем Черси. Так что жду тебя там же тогда же, и смотри не опростоволосься.
– Но…
– Я всё сказала, Берти.
И на этих словах население комнаты уменьшилось вдвое, если считать по головам, но как минимум вдесятеро, если доверять ощущениям. Я обессиленно рухнул на кровать, уставившись в потолок, и позвонил. Воздух надо мной сгустился и принял облик Дживса.
– Вы слышали приговор, Дживс? – спросил я слабым голосом.
– Да, сэр.
– Джон Ячменное Зерно должен умереть.
– Положение угрожающее, сэр.
– Вот-вот, – я снова сел. – Именно что угрожающее. – Я вздохнул и хотел было спросить у Дживса совета, но, видимо, выдержал слишком большую паузу, потому что Дживс позволил себе взять слово.
– Простите, сэр, – сказал он, – но это лежало на кресле в прихожей. – И он продемонстрировал мне штаны, которые я принёс со вчерашнего мальчишника. Это были ковбойские штаны – ну, представляете себе, кожаные, широкие и с бахромой, – и я знал заранее, что Дживсу они придутся не по душе. Я стиснул зубы. Если Дживс сейчас начнёт дуться из-за штанов, то мог бы выбрать время и поудачнее.
– Это штаны, Дживс, – сдержанно сказал я. – Подарок от Селёдки Херринга.
– Вот как, сэр?
– Да. Он только что вернулся из путешествия по Америке и всем однокашникам привёз подарки. Кому шляпу, кому галстук. Мне достались штаны.
– Понимаю, сэр, – Дживс кашлянул. – Позвольте поинтересоваться, вы планируете их надевать?
Я вздохнул.
– Не знаю, Дживс. Может, надену, а может, и нет. – В другое время я бы сказал «обязательно надену», но сейчас у меня не было настроения нарочно поступать ему вперекор.
– Если позволите, сэр, – почтительно сказал Дживс, – я бы настоятельно не рекомендовал…
– Достаточно, Дживс, – оборвал я его.
– Очень хорошо, сэр.
– Не о штанах сейчас речь.
– Очень хорошо, сэр.
– Речь об отчаянной ситуации, в которую я угодил. О моей тётке Агате и этой жуткой девице Прингл.
– Очень хорошо, сэр.
– К тому же, – сказал я, чтобы хоть немного его задобрить, – я бы с готовностью отдал эти штаны вам на растерзание, если бы купил их сам.
– Правда ли это, сэр?
– Но подарок есть подарок.
– Понимаю, сэр. Если позволите, я уберу их в шкаф, на верхнюю полку, где они будут менее всего бросаться в глаза.
– Валяйте, – великодушно разрешил я.
Всё-таки по тону Дживса мне показалось, что он обиделся. Это было ох как некстати. У обиженного Дживса мозги сразу начинают работать вполоборота.
– Ну так что, Дживс, – спросил я его, когда он вернулся, – у вас нет идей, как мне выпутаться?
– На данный момент нет, сэр.
Так я и знал.
– В таком случае, – мстительно сказал я, – принесите мне мой чай.
Я надеялся его уязвить и попал в яблочко. По-видимому, такое за годы безупречной службы случилось с ним в первый раз.
– Прошу прощения, сэр, – сказал он поникшим голосом. – Я испытал нервное потрясение и совершенно забыл о своих обязанностях.
Удивительны бывают превратности судьбы! Сколько раз я пытался одержать победу над Дживсом и почти всегда оставался с носом – а теперь эта победа пришла сама собой, когда она была нужна мне не больше, чем корове седло. Сейчас мне не нужны были победы над Дживсом – мне нужен был Дживс per se, причём Дживс в полной боевой выкладке, а не Дживс поверженный.
Когда он вернулся с чаем, я решил перевести разговор на нейтральную тему.
– Никто не заходил вчера, Дживс?
– Заходил, сэр. Сэр Родерик Глоссоп.
– Правда? – я оживился. До поры я считал семейство Глоссопов местным филиалом лепрозория, а отца Гонории, врача-психиатра Родерика Глоссопа – первейшим в списке прокажённых. Но после того, как нам с Родериком довелось на пару хлебнуть фунт лиха – или как там в таких случаях говорят, надо будет спросить у Дживса, – наши отношения потеплели. И теперь я очень обрадовался. Моя душа жаждала отдохновения после пращей и стрел яростной тётушки, и посудачить со стариной Глоссопом было приятной перспективой. – И как же поживает старый стручок?
– Он показался мне встревоженным, сэр.
– Встревоженным?
– Да, сэр.
Я нахмурился.
– Как вы думаете, Дживс, что его гнетёт?
– Не могу сказать, сэр.
– То есть он с вами не поделился?
– Нет, сэр.
Я призадумался.
– Может, у него опять с леди Чаффнелл что-то разладилось?
– Не исключено, сэр.
– Или с будущим зятем какая размолвка?
– Подобную возможность, сэр, я бы назвал маловероятной. По всей видимости, мистер Эгглстоун питает к сэру Родерику чувство глубочайшего уважения. Как мне стало известно из информированного источника, личность сэра Родерика произвела на мистера Эгглстоуна столь глубокое впечатление, что он даже решил ввести в свой новый роман второстепенного героя, прототипом которого является сэр Родерик.
Я в недоумении уставился на Дживса.
– Информированного источника?
– Дворецкий Добсон, сэр.
– Ах, да! Это который подслушивает у замочных скважин?
– Именно он, сэр. Согласно полученной от него информации, роман уже готов, но мистер Эгглстоун специально задержал его отсылку издателю с тем, чтобы внести в некоторые главы соответствующие поправки.
Я поставил на поднос пустую чашку и задумчиво закурил.
– Н-да, – сказал я. – В таком случае вряд ли дело в этом. Уж я-то знаю, какой это адский труд – писательство. Когда я писал статью в журнал тёте Далии… вы помните, Дживс, как я её писал?
– Весьма отчётливо, сэр.
– Ну так вот, если бы после того, как я поставил последнюю точку и вдохнул наконец воздух свободы, кто-нибудь подошёл ко мне и предложил что-нибудь изменить, я бы сказал ему… как бы я ему сказал, Дживс?
– Сэр?
– Ну, вы на днях как-то витиевато выразились – что, дескать, вы бы скорее превратились в колокол, чем что-то там.
– «Я бы охотней колоколом стал миссионерской церкви на Камчатке», сэр?
– Да! Именно так бы я ему и сказал. Так что если человек добровольно обрекает себя на такие муки, это о чём-то да говорит. Нет, я даже не представляю себе, в чём тут может быть дело. Что ж, тогда скажем себе, что тайна сия велика есть и ей суждено оставаться сокрытой до тех пор, пока старик Родди не заявится снова. Верно, Дживс?
Дживс кашлянул.
– Я бы не рискнул утверждать с определённостью, сэр, но если строить догадки, то, по-моему, душевное равновесие сэра Родерика могли поколебать слухи, циркулирующие по городу.
– Слухи?
– Похоже, эпизод с чёрными лицами всплыл наружу. По крайней мере, мне уже несколько раз пересказывали эту историю, невероятно искажённую, но, увы, не лишённую фактологической базы.
Я поцокал языком.
– Вот так так! Да уж, попал Родди в переплёт, ничего не скажешь. Вы ничего не могли бы ему предложить, Дживс?
– Разве что равнодушие, сэр. Ещё Публий Овидий Назон заметил, что чистую совесть не заденут лживые слухи.
– Вряд ли Публий Овидий Назон его утешит, когда он останется без пациентов. Кто пойдёт лечиться к доктору, про которого болтают такие вещи?
– Увы, это так, сэр.
На том мы и порешили. На душе у меня снова стало пасмурно, и я, чтобы немного развеяться, плюхнулся в кресло и открыл книгу, которую тогда читал. Там рассказывалось про одного чудака, который сначала захотел стать невидимкой, а потом передумал, но слишком поздно – и вот, чтобы снова стать видимым, ему приходилось с ног до головы заматываться бинтами. Занятная книжица, хоть местами не совсем понятная; если честно, то там были такие места, на которых я бы без раздумий зашвырнул эту книгу в дальний угол, если бы не несгибаемый дух Вустеров. Я дал себе слово её осилить и как раз продирался через долгую баламутину про преломление света, когда раздался звонок в парадную дверь.
– Должно быть, это сэр Родерик, сэр, – сказал Дживс, проходя мимо меня, и не ошибся. Родерик ворвался ко мне с выпученными глазами, как кошка, только что выскочившая из воды.
– Берти! – воскликнул он. – Я погиб. Не пройдёт и двух дней, как моё имя будет втоптано в грязь и растёрто сапогами.
– Что случилось? – я отложил книгу. – Дживс! Принесите бренди сэру Родерику.
– Спасибо, это очень кстати. Я в отчаянном, безвыходном положении.
– Да что же случилось?
– Всё дело, – заговорил он, понизив голос, – в женихе моей дочери. Он хочет меня погубить, Берти!
Я так и крякнул.
– Жених вашей дочери?
– Да!
– Хочет вас погубить?
– Да!
Я наморщил лоб, пытаясь как-то переварить эту информацию.
– Под вашей дочерью, – уточнил я, – вы имеете в виду Гонорию?
– Ну конечно. У меня всего одна дочь.
– А под её женихом, – решил я окончательно внести ясность, – писателя Блэра Эгглстоуна?
– Да, у неё всего один жених. Благодарю вас, – обратился он к Дживсу, материализовавшемуся возле нас с подносом в руке. Опрокинув стакан, Родерик выждал, пока Дживс уйдёт, и только потом заговорил. Я бы, конечно, попросил Дживса остаться, но раз Родерику неудобно вести деликатные разговоры при слугах, то я решил пойти у него на поводу.
– Этот Эгглстоун, Берти, – продолжил он взволнованно, – настоящая угроза для общества. Я удивляюсь, почему он до сих пор не в лечебнице – мне, чтобы поставить диагноз, было достаточно одних его книг.
– Да расскажите же наконец, что случилось? Дживс мне говорил, что вы души друг в друге не чаете. Неужели вы поссорились?
– Дживс? – Родерик подозрительно посмотрел на меня. – Ваш камердинер?
– Да.
– Ему-то откуда это может быть известно?
– Родди, – заверил я его, – Дживс знает всё на свете. Любая информация от Дживса – всё равно что прямиком из конюшни, да что там! – лично от лошади.
Родерик потеребил галстук.
– Что ж, возможно, это и правда, но в данном случае вынужден вас заверить, что его информация недостоверна.
– То есть вы не живёте душа в душу?
– Ничего даже близкого.
– А как же роман?
– Какой роман?
– Который пишет Эгглстоун. Дживс говорил, что он вознамерился списать с вас одного из своих героев.
– Именно, Берти! – Родерик схватил меня за рукав. – Именно этот роман и именно этот герой являются, если можно так выразиться, fons et origo mali. Вы представляете себе, что он написал?
– Что? – Мне стало уже не на шутку любопытно.
Родерик несколько раз шумно вздохнул.
– Этот герой, – сказал он, – носит имя Фредерик Хиссоп – вы понимаете гнусный намёк? – и прорисован как специалист по нервным заболеваниям, который после долгого общения с душевнобольными сам несколько переутомился.
– То есть съехал с катушек?
– Да, можно и так выразиться. И главным его развлечением – слушайте, Берти! – главным его развлечением является то, что по ночам он вымазывает себе лицо ваксой и пугает жителей окрестных деревень.
Я напряг память.
– По-моему, в вашем случае это была жжёная пробка.
– Какое это имеет значение? Это и без того слишком прозрачная аллюзия, Берти! Я уже слышал отвратительные слухи касательно этого эпизода, и если этот Эгглстоун подольёт масла в огонь…
Я сочувственно покивал головой.
– И что же вы намерены делать?
Родерик гордо выпрямился.
– Я скажу вам, что я намерен делать! Если этот роман выйдет в печать, я не допущу его брака с моей дочерью!
Я сглотнул. Мне хотелось взвиться из кресла и заорать «Что?!», но я только сглотнул.
– Послушайте, а нельзя ли это урегулировать как-нибудь… иначе?
– Как? – резонно спросил Родерик и поставил меня в тупик. – Нет, Берти, – вздохнул он, выслушав несколько моих «э» и «м». – Ничего не поделаешь. Я, конечно, предупредил его, но боюсь, даже это не возымеет действия. В вопросах литературы он по-настоящему одержим. Я только заскочил сказать вам, что, возможно, скоро ваш путь будет свободен. Я надеялся, эта новость вас обрадует. – И он оставил меня глотать ртом воздух, вздохнув, по всей видимости, о том, какую цену он платит за моё счастье.
Не помню, сколько времени я так просидел. Возможно, стоило открыться Родерику, но что-то меня удержало. Всё-таки дочь и отец – обычно близкие души и не имеют друг от друга секретов. Так сказать отцу, что при одной мысли о его дочери вас бросает в дрожь – не то же ли самое, что выложить ей всё прямо в лоб? Разве рыцари так поступают?
Вот то-то. Тут хочешь не хочешь, а надо идти на поклон к Дживсу.
Дживс слушал меня с живейшим интересом, и я поначалу даже повеселел. До чего же чертовски приятно говорить Дживсу что-то, чего он не знает! Я хочу сказать – не я ли первый высказал версию про ссору с Эгглстоуном, которая в конце концов оказалась верной, и не Дживс ли эту версию высокомерно ниспроверг – если это верное слово – с видом Духа Всеведущего? Но когда я начал подбираться к сути, снова поник. Рассказывая о таких вещах, непросто сохранять непринуждённую весёлость.
– Сами видите, Дживс, – так окончил я свою скорбную повесть. – Я зажат между Сциллой и наковальней. Ошую меня обитает тётя Агата, готовая натравить на меня очередного своего питомца и только и ждущая, когда будет можно перерезать поводок, а одесную – Гонория Глоссоп, которая вот-вот будет возвращена в свободную циркуляцию, а в этом агрегатном состоянии она отчего-то всегда стремится лишь к одному центру притяжения. Такие дела.
– Крайне неприятное положение, сэр.
– Дживс, – сказал я с укором, – относитесь с бóльшим тщанием к выбору слов. Какое оно вам, к чёрту, «крайне неприятное»? «Шабаш» – вот какое слово просится на язык. Или, если хотите, «крышка».
– Как скажете, сэр.
– Но вы ведь подумаете, вдруг что ещё можно сделать?
– Приложу все старания, сэр.
– Вы уж приложите. А я пока постараюсь забыться.
– Очень хорошо, сэр.
Забыться мне не удалось. Не меньше часа я ходил по комнате, как тигр по клетке, и пытался разглядеть светлую изнанку той тучи, что надо мной нависла, но в этот раз её, похоже, прятали особенно ревностно. Однако кто ждёт, тот всегда дождётся, а кому больше ничего не осталось – тем более. В конце концов Дживс появился в комнате.
– Дживс! – воскликнул я. – У вас есть идея?
– Да, сэр. Мне подумалось, что сэр Родерик, возможно, смягчит своё отношение к мистеру Эгглстоуну, если роман мистера Эгглстоуна не увидит свет.
– Это и я бы вам сказал. Но ведь он увидит свет.
– Нет, сэр, если вы завладеете рукописью.
Я ответил не сразу. Сначала меня смутило это «завладеете» – мне показалось, будто он говорит что-то о диете. А когда смысл его слов до меня дошёл, я был слишком потрясён, чтобы что-то говорить.
– Вы хотите, – выдавил я наконец, – чтобы я забрался в его квартиру и спёр роман?
– Я бы не рекомендовал, сэр. Лучше дождаться, когда рукопись романа будет отправлена издателю. По моим представлениям, изъять её будет гораздо проще из издательства, нежели из апартаментов мистера Эгглстоуна.
– Но как?
– Я навёл справки и получил сведения, что мистер Эгглстоун прекратил сотрудничество с прежним издательством и заключил предварительное соглашение с новым, «Кемберли и сын». Предварительное соглашение не предполагает обязательной личной встречи договаривающихся сторон, оно было, судя по всему, заключено по почте. Если свой роман мистер Эгглстоун также намерен отправить почтой, это значит, что вплоть до окончательного принятия романа в печать автор со своим издателем не встретится.
– Ни с Кемберли, ни с сыном?
– Нет, сэр.
– Но откуда вам столько известно? Неужели Эгглстоун держит дворецкого?
– Нет, сэр, но у меня есть знакомый на почте, который по моей просьбе отследил по учётным книгам направление корреспонденции мистера Эгглстоуна, а на этом основании можно сделать недвусмысленные выводы.
– Ну и ну, Дживс! Да вы настоящий профессор Мориарти, у вас агенты повсюду! Но продолжайте.
– В связи с этим, сэр, вам достаточно дождаться, когда рукопись окажется у издателя, а потом прийти к нему лично, представившись мистером Эгглстоуном, и попросить вернуть вам её для доработки.
– Дживс, – подскочил я, – это гениально!
– Благодарю вас, сэр.
– Хотя, конечно, не очень приятно, когда тебя называют Блэром Эгглстоуном, но что поделаешь! Я думаю, я это перетерплю, верно, Дживс?
– Полагаю, да, сэр.
– Я тоже так полагаю. Человеку, который когда-то позволил себя называть Гасси Финк-Ноттлом, никакой Эгглстоун нипочём.
– Справедливо, сэр.
– В конце концов, что значит имя? Ну, то есть, рыба пахнет рыбой, и всё такое.
– Несомненно, сэр.
– Значит, решено! Вы дадите знать, когда можно будет приступать?
– Да, сэр, я уже проинформировал своего приятеля, чтобы он обратил внимание на объёмную посылку, отправляющуюся по известному маршруту.
– Так по рукам! – торжествующе воскликнул я. – Что там теперь должны сделать кромешный ад и ночь?
– Вам в этом замысле помочь, сэр.

Прошло чуть меньше недели, прежде чем Дживс дал зелёный свет. Уже через несколько дней поступил сигнал о том, что рукопись доставлена Королевской почтовой службой по надлежащему адресу в целости, но Дживс посоветовал выждать ещё немного, чтобы не возбуждать подозрений излишней спешкой. Не стану утверждать, что я так уж рвался повидать Кемберли вместе с его сыном, так что с радостью выждал бы и больше, однако отъезд в Вуллем Черси приближался, и потому в одно прекрасное утро я надел трость, взял котелок – вернее, наоборот, – сел в машину и укатил.
Издательство «Кемберли и сын» располагалось у чёрта на рогах, где-то в Степни. Продираясь через дебри Ист-Энда и ловя презрительные взгляды представителей местной фауны, я размышлял о том, что Родерик, возможно, был не так уж и неправ, высказывая сомнения насчёт душевного здоровья Эгглстоуна. Я о том, что раз уж Эгглстоун переписывался с издателем, то должен был знать его адрес, а следовательно, отдавать себе отчёт в том, что когда-нибудь туда придётся отправиться. На такое можно пойти только по скудоумию.
Подкатив к дому, где располагалось издательство, я выгребся из машины и второпях помолился на то, что по выходе застану её на прежнем месте. Мудрый арабский народ, если верить Дживсу, настоятельно рекомендует на Аллаха надеяться, а верблюда всё-таки привязывать, но в моём случае вторая часть этого завета была невыполнима. Всё, чего бы я мог добиться – потерять вдобавок ещё и верёвку.
Само здание тоже не лучилось приветливостью. Вздохнув и призвав на помощь мужество Вустеров, я шагнул внутрь.
На лестнице было темно и пахло супом из потрохов. Я сказал рассыльному, что пришёл к мистеру Кемберли, и тот кивнул и промычал что-то, давая мне понять, что именно такие, как я, и ходят к мистеру Кемберли. Насмотрелся, надо думать, на писательское племя, и крепко не одобрял. Не могу сказать, что по этому вопросу я сильно с ним расходился во взглядах.
– Здрасьте-здрасьте! – воскликнул я как можно бодрее, заходя в дверь, за которой, судя по табличке, и обитали Кемберли с сыном. Там было немногим светлее, чем в коридоре. Окно в кабинете было большое, но солнце туда не светило, похоже, никогда, весь день прячась за небольшой церковкой.
Сидящий за столом субъект взметнул на меня пронзительный взгляд. Готов поспорить, что мне достался отец. «Вот ведь старая развалина», – подумалось мне тогда.
– Блэр Эгглстоун, – поспешил представиться я. – Я телеграфировал о своём визите.
– Мистер Эгглстоун! – старик Кемберли вылез из-за стола и зашаркал ко мне. – Здравствуйте! Очень рад наконец увидеть вас лично.
– Да, взаимно, – не стал я уступать в любезности.
– Прекрасная стоит погода, не правда ли?
– О да, великолепная!
– А на той неделе шли дожди.
– Полезно для урожая.
– Для урожая, может, и полезно, а у меня поясницу ломило. Верите ли, мистер Эгглстоун, каждый раз, когда дождь – так и ломит!
– Должно быть, неприятно.
– Ужасно неприятно!
Мы нравились друг другу всё больше.
– Мистер Эгглстоун, вы знакомы с мисс Прингл?
От такой перемены темы меня покорёжило. Конечно, в Англии более чем достаточно различных мисс Прингл, но для меня в последние дни существовала лишь одна, и её имя я старался всуе не поминать. Я уже собрался спросить, при чём здесь мисс Прингл и как она вообще возникла в нашем во всех остальных отношениях приятном разговоре, как вдруг обнаружил, что Кемберли не просто задаёт праздный вопрос, но ещё и показывает рукой в один из тёмных углов своей каморки.
Да, чёрт побери, там сидела она.
У меня было такое чувство, как будто из меня вынули все внутренности, а через десять секунд вернули с процентами. Какое-то время я стоял, беззвучно разевая рот, но потом неколебимый вустерский дух ко мне вернулся. Я опустил голову и бочком-бочком отполз в угол, где было ещё темнее, чем в углу Элоизы, уповая на то, что та знала меня чересчур недолго и, даже если при таком освещении мои черты показались ей смутно знакомыми, наверняка решила, что обозналась. Да судя по всему, так оно и было – раз она до сих пор не сорвала маски.
– Наслышан, – осторожно ответил я. – Вы ведь кузина моей невесты Гонории, не так ли?
Скосившись на Элоизу, я увидел, что она кивнула, но как-то несмело. Тут я заметил, что и она прячет от меня лицо. Ей-то с чего? Странно…
– Вот и я думаю, – подхватил Кемберли, – раз вы жених и кузина, то, может быть, знакомы. Но нет, так познакомьтесь! Так чем могу служить, мистер Эгглстоун?
Я уже открыл было рот, но тут дверь отворилась, и прыщавая девчонка лет пятнадцати сообщила, что Кемберли зовут к телефону. Тот рассыпался в извинениях и удалился вон из комнаты.
Остаться один на один с Элоизой мне хотелось меньше всего, но я принял этот удар по-мужски. Пососав какое-то время набалдашник трости в тишине, я почувствовал, что пора завязать непринуждённую светскую беседу и уже набрал воздуха в грудь, но тут она заговорила сама.
– Берти, что вы здесь делаете? – спросила она вполголоса.
Весь воздух, что я набрал в грудь, застремился наружу и столкнулся с встречными потоками. Меня прошиб кашель. Элоиза терпеливо ждала.
– Я понимаю, мисс Прингл, – просипел я наконец, – вам это может показаться…
– Мисс Прингл? Берти, вы что же, не узнаёте меня? – Она встала и вышла на середину комнаты, и несколько фотонов, наконец, упало на её лицо. – Да это же я, Гонория!
Мой мозг окончательно подал в отставку. Если это действительно была Гонория – а тут мне оставалось только поверить ей на слово, – то какого же чёрта Кемберли говорил, что она – Прингл? Если это не она, то почему тогда говорит, что она – она? И наконец, кто бы она ни была, если ей известно моё имя, почему она меня не разоблачила?
– Го… Гонория? – промямлил я.
– Знаете что? – она села рядом со мной. – Расскажите, что привело вас сюда, а потом я расскажу вам свою историю.
Я наконец врубился.
– То есть вы хотите сказать, что выдаёте себя за свою кузину?
– Ну конечно, я выдаю себя за свою кузину! По-моему, последний тупица в мире мог бы уже сообразить. Говорите же, я слушаю.
Да уж, попал я в положеньице. Если бы за спиной стоял Дживс, он бы наверняка сейчас кашлянул и сказал: «Если помните сэр, вы намеревались…» – и почесал бы соловьём, если только соловьи чешут. Но Дживса не было, а сам я на ходу ничего убедительного придумать не мог, и потому мне ничего не оставалось, кроме как выложить всё как есть, умолчав только о том, что ждёт Эгглстоуна в том случае, если он так и будет упираться. Естественно, сказать Гонории, что я пришёл сюда, чтобы от неё отделаться, я не мог. Я сказал только, что её отца очень беспокоит, что там понаписано, и я таким образом оказал ему маленькую услугу. А вдруг, сказал я себе, её дочерние чувства возобладают над невестиными? Такое тоже бывает.
Гонория слушала меня с неотрывным вниманием, и, как мне послышалось – когда глаза не видят, все прочие чувства обычно обостряются, – дыхание её участилось. Я принял это за дурной знак: вот-вот не выдержит и пойдёт метать громы и молнии.
– Так что вот так, – заключил я. – Делайте теперь со мной что хотите.
– С вами?
– Ну, то есть, – пояснил я, чтобы до неё дошло, – вы теперь наверняка решите, что я вас предал и всё такое. То есть вот так.
– Предали? – Гонория прерывисто вздохнула. – Ах, Берти! Ведь я и сама здесь за тем же.
Я оторопело затряс головой.
– Вам тоже нужна рукопись Эгглстоуна?
– Поймите меня правильно! – поспешно воскликнула Гонория, хотя я много бы дал за то, чтобы понять её хотя бы неправильно. – Я пыталась как-то воздействовать на него, как-то его переубедить, но… – она покачала головой. – Блэр – прекрасный человек, но, когда дело касается литературы, он становится совершенно неуправляемым. Совершенно неуправляемым, Берти!
– Правда? – вежливо посочувствовал я, мысленно воздав хвалу Всевышнему за то, что не я являюсь женихом девицы, для которой «прекрасный» и «управляемый» – синонимы.
– Когда я попросила его оставить роман как есть, он сказал, что словесность – не моя область компетенции, и чтобы я не совала нос не в своё дело. Вы можете себе это представить?
– Неужели? – искренне изумился я. Эгглстоун сильно вырос в моих глазах: у меня бы никогда не хватило духу сказать ей такое в лицо. Странный он всё-таки. Признаться в любви Гонории не мог, зато велеть ей не совать нос не в своё дело – всегда пожалуйста. Обычно всё бывает как раз наоборот.
И всё же эти слова меня обнадёжили. Судя по тону Гонории, об ультиматуме Родди Глоссопа ей ничего не известно, иначе бы она не вздыхала, а ярилась. Какой девушке понравится, что её жених ставит какой-то роман выше неё? Эгглстоун поступил именно так, но немедленного разрыва не последовало, и это было добрым знаком – а уж если после таких слов их помолвка не полетела к чёртовой бабушке, то это о чём-то да говорит. Но если бы ей стало известно, какую цену готов заплатить Эгглстоун за эту паршивую книжонку, надежды что бы то ни было восстановить уже бы не стало.
– И что самое дикое, – продолжала Гонория, – я слышала, как он звонил в издательство и приказал ни в коем случае не выдавать рукопись на руки Гонории Глоссоп.
– То есть вам? – решил на всякий случай уточнить я.
– То есть мне. «Если она скажет, – говорил он, – что её послал я, и в подтверждение будет совать вам номер "Морнинг пост" – гоните её в шею!» Поэтому я здесь под чужим именем – без особой надежды на успех, но попытка не пытка. В любом случае это неважно, потому что вы здесь. Знаете, Берти, я иногда думаю, не совершила ли я ошибку?
– В каком смысле? – не понял я.
– В выборе спутника жизни.
Мои поджилки затряслись, как бетоноуплотнительная машина. Но не успел я сказать ей, что на её месте пел бы от счастья и даже не задавался бы подобными вопросами, как вернулся Кемберли.
– Ф-фу! Надеюсь, вы извините меня, некоторые партнёры как заговорят, так и не остановятся. Страшно неудобно: ни трубку не брось, ни гостя одного не оставь. Так чем могу быть полезен?
Он обращался, казалось, к нам обоим, и Гонория пихнула меня в бок.
– Да! – я встал и поправил воротник. – Если коротко, то я бы хотел получить свою рукопись.
– Рукопись? – Кемберли, казалось, был удивлён.
– Ну да, рукопись. Я бы хотел внести в неё некоторые изменения. Поздно спохватился, знаю, но мы, творческие натуры, таковы.
– Вы имеете в виду рукопись?
– Конечно, я имею в виду рукопись! Вы ведь знаете, что такое рукопись?
– А под рукописью вы понимаете ваш последний роман «Белёсая мгла»?
– Да, да, да! – я начал терять терпение. – Тащите сюда эту «Мглу», да поживее.
Кемберли принялся в замешательстве почёсывать лысую черепушку. У него был вид человека, которому только что сообщили важные новости, и он пытается увязать их со всем, во что он до сих пор верил, и решает, как ему жить дальше. Наверное, такой вид был у Гитлера, когда ему сообщили, что его дед был евреем.
– Но позвольте, – сказал он наконец, – ведь вчера от вас пришла телефонограмма… постойте, сейчас я её достану. Я записал и сохранил. Вот, пожалуйста. Ведь это вы её посылали?
Я взял листок бумаги, который он совал мне под нос, и отошёл к окну. Вот что мне удалось разобрать:
«Окружён недоброжелателями. Беспокойстве насчёт сохранности рукописи. Просьба до подписания окончательного соглашения отослать рукопись Вуллем Черси миссис Грегсон. Эгглстоун».
Я оглянулся. Гонория читала через моё плечо, и лицо её было бледно.
– Ведь это вы посылали? – ещё раз уточнил Кемберли.
– Да, – признался я. – Видимо, так.
– Видимо? Вы не помните?
– Пьян был, наверное, – предположил я. – Так вы исполнили мою просьбу?
Кемберли смерил меня подозрительным взглядом, как клеймец на скотном дворе – на пару секунд, но со всем смаком.
– Да, исполнил. А вам что угодно, мисс Прингл?
– Ничего, – упавшим голосом проговорила Гонория. – Уже ничего.
Мы понуро покинули его обиталище. Спускаясь по лестнице, я всё пытался привести мысли в порядок. Конечно, Гонория мне всё доступно объяснила, но на места её доводы встать ещё не успели, мозги для этого требовалось основательно тряхануть. Этим я и занимался, пока все факты наконец не упали в свои ниши. Да, теперь всё ясно. Теперь ясно, почему Гонория назвалась Элоизой. Теперь ясно, почему меня не выдала. Теперь ясно, почему отнеслась ко мне с пониманием. Теперь ясно, наконец, почему Кемберли назвал её Элоизой. Всё в порядке, Бертрам, всё на своих местах.
Хотя нет! – стоп! – не всё.
Если это так, то что, к чёрту, означало её дыхание?

Не успел я любезно предложить Гонории её подвезти, как она с рассеянным видом забралась в мою машину, не дожидаясь приглашения. Я не стал спорить. Какое-то время ехали молча.
– Значит, Вуллем Черси, – первой подала голос Гонория, когда мы сворачивали на Майл-Энд-роуд. – Знать бы, как туда пробраться.
– Ну, что до меня, – заметил я, – то я туда отправлюсь уже через пару дней.
Гонория оживилась.
– И что же? Вы собираетесь её украсть?
Я мелко затрепетал. О предстоящем визите я упомянул просто так, чтобы поддержать беседу, но Гонория поняла меня совершенно неправильно. Есть определённые вещи, которых лучше не делать никогда, если у вас есть хотя бы зачатки инстинкта самосохранения. Например, устраивать пикник на железнодорожном полотне. Или дразнить вожака львиной стаи – если, конечно, этот вожак не держит магазин дамского белья на Бонд-стрит и его камердинер не состоит в клубе «Юный Ганимед». Или, если на то пошло, мелко трепетать, когда вы едете по Майл-Энд-роуд, а навстречу вам несётся грузовик. Попытка обворовать мою тётю Агату относится к таким вещам.
И всё же рыцарственность во мне победила. Когда дева в беде взывает о помощи, ни один рыцарь не станет ссылаться на мигрень и растворяться в утренней дымке. Не надо только указывать мне на то, что я уже добрую сотню раз оставлял дев наедине с их бедами, начиная со Стиффи Бинг, которой требовался серебряный молочник, и кончая тётушкой Далией, которая хотела видеть меня на детском утреннике в роли Санта-Клауса: те девы не были Гонориями Глоссоп. Отказать Гонории почти так же трудно, как и тёте Агате.
– Да, видимо, другого выхода нет, – вздохнул я.
Гонория посмотрела на меня с сомнением.
– А вы справитесь, Берти?
Я был уязвлён. Нет, то есть тому, что я не похож на вора-медвежатника, можно только радоваться, но что-то такое было в её тоне, что меня уязвило.
– Ну, вообще-то я это делал уже два раза, – гордо заявил я.
– Два раза?
– Правда, во второй раз это был диктофонный валик, но принцип тот же.
Гонория рассмеялась. Я, кажется, уже рассказывал о том, как смеётся Гонория. Говорят, однажды её что-то насмешило, когда она проходила по Уайтхоллу, и через минуту все противовоздушные системы Лондона были в готовности номер один.
– Берти, да вы закоренелый уголовник! – покачала она головой. – И как, успешно?
– В первый раз я провёл операцию безупречно, но Дживс всё испортил. Зато во второй всё сошло благополучно.
– Благополучно?
– Да. Мне удалось улизнуть от полисмена.
Гонория хмуро уставилась на проползающие мимо дома.
– Статистика не впечатляет, – проговорила она, и я был вынужден с ней согласиться.
– Ну, а вы? – спросил я в свою очередь. – Вы можете набиться в гости к моей тётушке?
– Боюсь, что нет, – покачала головой Гонория. – Похоже, она на меня немного обиделась, после того, как мы… ну, словом, после того, как я дала вам отставку.
– Неужели? – Я был потрясён. У меня и в мыслях никогда не было, что эти две дьяволицы, эти вечные друг дружкины подпевалы могут разругаться.
– Да. Она всегда неодобрительно о вас отзывалась, но в глубине души любит вас, Берти.
– Вы так считаете?
Гонория вздохнула о чём-то своём. Мы приближались к Алдгейту, и в окружающих лицах начало наконец проступать нечто, позволяющее сделать предположение, что их обладатели принадлежат к семени Адама.
– Так всё-таки, Берти, – спросила Гонория после непродолжительного молчания, – вот вы едете в Вуллем Черси – это что же? Простой родственный визит или за ним что-то кроется?
– Почему вы считаете, что за ним должно что-то крыться?
Гонория пожала плечами.
– Мне казалось, миссис Грегсон не стала бы вас приглашать просто так.
Я невесело хохотнул.
– Тётя Агата пытается меня женить на вашей кузине.
Гонория подняла брови.
– На Элоизе? И что же, вы согласны?
– Дорогая Гонория, – сказал я, – приказы тёти Агаты нельзя одобрить или осудить – их можно только выполнить.
Это был чертовски тонкий ход с моей стороны. Конечно, нельзя взять и доложить девушке, что при одной мысли о браке с ней вас прошибает озноб, но это ничуть не отменяет самого озноба: не требуйте от меня слишком многого. Бертрам Вустер – рыцарь sans reproche, но при этом вполне себе avec peur. И я решил, что можно ей подкинуть немного информации, и если её котелок хоть немного варит – а он варит, и получше, чем у меня, – то она без труда сложит два и два и перестанет наконец меня терзать.
Но Гонория, казалось, меня вовсе не слышала. Она обдумывала что-то, судя по напряжённому лицу, необычайно важное.
– Так, значит, Элоиза ожидается в Вуллем Черси? – спросила она наконец. Я подтвердил её догадки, подивившись тому, что до девушки её ума эта истина доходила так долго.
– Нет, Берти, – решительно заявила Гонория. – Вам ни в коем случае нельзя доверять такое ответственное дело. Я поеду с вами.
Я испытал странную смесь облегчения и какого-то скребущего беспокойства. Насчёт того, чтобы освободить меня от воровской повинности, я был обеими руками за, но при мысли о том, что я окажусь в обществе Гонории и Элоизы одновременно, становилось неуютно.
– И что вы скажете тёте Агате? – полюбопытствовал я.
– А ничего. Будем продолжать игру.
– Какую ещё игру?
– Я приеду под именем Элоизы. Миссис Грегсон не так часто нас видела, чтобы различить.
К счастью, в этот момент мы стояли на светофоре, потому что я открыл рот и уставился на Гонорию, как наверняка бы уставился баран, недавно получивший от компетентного жюри звание самого тупого барана в мире, туда, где на месте ворот возвели сплошную кирпичную стену. Если бы это произошло в движении, последствия могли быть плачевны.
– Куда же вы денете настоящую Элоизу? – было всё, что я мог спросить.
– Ерунда, – отмахнулась Гонория. – Пошлю телеграмму, что в поместье инфлюэнца.
Я был потрясён. Не знаю, рассказывал ли вам Мартышка Твистлтон какие-нибудь истории про своего дядю Фреда, графа Икенхема – вообще-то он не любит об этом вспоминать, – но, по его словам (Мартышки, не дяди), любимое его занятие (дяди, не Мартышки) – разъезжать по загородным домам под чужими именами. Мартышка всегда отзывался о нём как о человеке отчаянном – это цензурированная версия, от самого Мартышки вы вряд ли когда-нибудь услышите определение мягче, чем «рехнувшийся псих», – и я давно привык брать его за эталон, которым мерил всех остальных попадавшихся мне отчаянных людей. И если я и мог ожидать, что кто-нибудь когда-нибудь его переплюнет, то Гонория Глоссоп значилась бы в самом хвосте списка – как если бы пони выпустили на Дерби, надеюсь, вы меня понимаете. Но, чёрт меня побери, именно так и случилось: она его переплюнула. Пусть старик Икенхем превосходит её стажем, но будь ты хоть трижды сорвиголова, а шутить такие шутки с тётей Агатой может либо безумец, либо тот, кто ни разу не видел её в гневе. На сумасшедшую Гонория не походила, и мне пришло в голову, что она, возможно, относится ко второй категории.
Я почувствовал, что обязан её предупредить, но тут мне в голову пришла мысль, которая заставила меня воздержаться от этого благородного шага.
– Послушайте, Гонория! – воскликнул я. – Да ведь это же прекрасно! Я к тому, что тётя Агата ведь будет требовать от меня, чтобы я ухаживал за вашей кузиной, ведь так? Ну так вот теперь я буду ухаживать за вами.
– Вы находите это прекрасным? – спросила Гонория холодновато.
– Ну конечно! Ведь Элоиза могла бы это понять совершенно неправильно, и исход мог бы быть для меня летальным. Другое дело вы! Вы в курсе дела, и сердце ваше несвободно, так что опасность каких-то нежелательных свадеб исключена.
Гонория расхохоталась, и мне вновь потребовалось немало усилий, чтобы удержать руль прямо. Я прекрасно знал, что последует за этим хохотом. Сейчас она посмотрит на меня с материнской нежностью и скажет: «Берти, какой вы забавный!»
Гонория посмотрела на меня с материнской нежностью.
– Берти, какой вы забавный!

ч.2 ч.3 ч.4
запись создана: 23.05.2010 в 13:35

00:35 

Смерть Бертрама Вустера (ч. 2)

Возможно, я был несправедлив к Дживсу. Я приписал его нежелание помочь мне вырваться из сетей, расставленных тётей Агатой и Элоизой Прингл, его неуместному упрямству, однако вполне может быть, что он действительно не видел выхода – такое случалось и с ним. Я был готов поверить в это сразу после того, как он предложил план с рукописью, и терпеливо ждал, когда же наконец он насытится фосфором до такой степени, чтобы в его голове что-то вспыхнуло. Однако время шло, а решения на блюдечке он мне так и не подносил, и во мне снова начинало заниматься раздражение. Поэтому о провале операции я ему докладывал с самым безмятежным видом, и хотя он искренне сокрушался – это было видно по тому, каким тоном он то и дело повторял «весьма огорчительно, сэр», – но я-то знал, что всё устроилось как нельзя лучше: дело Блэра Эгглстоуна и его романа лишь слегка осложнилось, зато в деле Бертрама-Элоизы случился совершенно негаданный прорыв. И заметьте, безо всякой помощи Дживса.
Закончив свой рассказ, я не замедлил раскрыть причину своего хладнокровия.
– Кстати, Дживс, – спросил я его как бы между прочим, – вы ещё не придумали, как мне отвертеться от Элоизы Прингл?
– Я уделяю этой проблеме самое пристальное внимание, сэр, однако, к сожалению, обладаю слишком малым количеством материала для её успешного решения.
– Не хватает знания психологии индивидуума, э?
– Боюсь, что так, сэр.
– Хотя какая у неё там психология? – с показным безразличием пожал плечами я, сосредоточившись на развязывании галстука. – Поставьте Гонорию перед зеркалом – и вот вам Элоиза.
– Внешне – безусловно, сэр, однако…
– Бросьте! И внешне, и внутренне они – два сапога пара. Вы слышали, как она смеётся?
– Подмеченное вами, сэр, сходство – весьма значимый признак, однако было бы опрометчиво делать выводы на основании его одного.
Я наконец справился с галстуком и величественно-небрежным жестом бросил его Дживсу.
– Неважно, – сказал я. – Сбавьте обороты. Поостудите котлы. Поберегите свои несравненные мозги для другого случая – сейчас они уже ненадобны.
– У вас есть идея, сэр? – спросил Дживс, как мне показалось, слегка насмешливо. Нет, то есть поймите меня правильно: Дживс никогда бы не позволил себе насмехаться над хозяином, и произнёс он это вполне чинно – но я-то за годы совместной жизни научился разбирать оттенки его интонаций, и там, где посторонний не услышит ничего, кроме неизменной почтительности, я всегда смогу сказать: «Дживс благодушен», или «Дживс насторожен», или «Дживс гневается». Вот и теперь в его тоне просквозило нечто, что в переводе на человеческий язык можно назвать насмешливостью. Но это была не насмешка: просто толика недоверия, приправленная тем фактом, что всё-таки я его своим заявлением изрядно позабавил. Дживс прекрасно умеет скрывать свои эмоции, но от меня-то не скроешь, не на того напал.
Больше всего мне бы сейчас хотелось, чтобы эта идея действительно принадлежала мне, но даже в такие моменты мы, Вустеры, умеем быть честными.
– Нет, Дживс, не у меня. Идея появилась у самого Провидения. Элоиза Прингл не едет в Вуллем Черси.
– Вот как, сэр?
– Да. Вместо неё едет Гонория Глоссоп – под её именем.
– Вот как, сэр?
Это второе «вот как, сэр?» мне не понравилось. Какое-то оно было тревожное.
– Вам что-то не по душе, Дживс?
– Если позволите высказать своё мнение, сэр, то я считаю, что мисс Глоссоп – не менее, а возможно, даже и более опасный спутник в Вуллем Черси, чем мисс Прингл.
Я фыркнул.
– Что за ерунда! Мы по-тихому уведём рукопись, и всё утрясётся.
– Только в том случае, сэр, если мисс Глоссоп сама не переменит своих матримониальных планов.
– А с чего бы, Дживс, скажите – с чего бы ей их менять? Конечно, если бы в обычной ситуации меня поставили между Гонорией Глоссоп и Элоизой Прингл, я бы оказался в положении… как там была кличка у этого осла, Дживс?
– Вы имеете в виду буриданова осла, сэр?
– Вот-вот. Я бы оказался в положении осла Буриданова, только, понятное дело, наоборот: тот не знал, куда тянуться, а я бы не знал, куда от них деться. Но в жизни всегда существуют дополнительные факторы. Всегда, Дживс, и сейчас именно они выходят на авансцену. Сравните сами: с одной стороны – Элоиза Прингл, наметившая жертву и подбадриваемая криками «Jugula!» тёти Агаты, и с другой – Гонория Глоссоп, сердце которой несвободно и которая уже предупреждена о том, что мне придётся за ней приударить для отвода глаз. Есть разница, как вам кажется?
Но Дживса это нисколько не смутило.
– Я был бы счастлив, сэр, разделить ваш оптимизм, но боюсь, что даже будучи осведомлена о природе оказываемых вами знаков внимания, мисс Глоссоп будет мало склонна верить в то, что их оказание продиктовано исключительно необходимостью и не доставляет вам никакого удовольствия.
Я нахмурил лоб. На Дживса иногда находит какой-то стих, когда он вдруг начинает изъясняться вот таким вот образом, и в этих случаях мне всегда требуется несколько секунд, чтобы уразуметь, что же он такое сказал; раньше требовалось больше. Он имел в виду, что Гонория решила, будто я ухватился за счастливый случай в последний раз поволочиться за без пяти минут замужней дамой и, может быть, даже отбить её на финишной прямой. Я припомнил её смех в тот момент и понял, что он прав.
– Ну хорошо, – уступил я, – но с тем, что её сердце несвободно, ведь вы не будете спорить?
У Дживса имелся ответ и на это.
– Хоть у меня не было возможности близко узнать мисс Глоссоп, у меня сложилось о ней впечатление как о молодой леди, крайне неустойчивой в своих привязанностях. Длительное пребывание в загородном поместье в компании джентльмена, которого она считает своим поклонником, вполне может поколебать её девичье сердце.
В том, что он говорил, было здравое зерно, но я твёрдо решил стоять на своём – тем более, что исправить-то всё равно ничего нельзя, так что вреда не будет.
– Чепуха, Дживс. Гонория любит Эглстоуна. Вам известно, что в ходе конфликта, связанного с «Белёсой мглой», Эгглстоун посоветовал ей не совать нос не в своё дело?
– Возможно ли это, сэр?
– Именно так. И что же вы думаете, если сразу же после этого она не разорвала помолвку, это ни о чём не говорит?
– Да, сэр, похоже на то, что мисс Глоссоп и мистера Эгглстоуна связывают узы более крепкие, чем я предполагал.
– Ну вот. Так что я даже рад, что ваш план провалился. Хотя, конечно, я и чувствовал себя дурак дураком, когда Кемберли сунул мне под нос эту телефонограмму.
– Полагаю, для тонко чувствующего джентльмена подобная неловкость представляет собой суровое испытание.
Я задумчиво кивнул. Дживс не доработал свой план как следует, это было ясно как день, и я считал своим долгом сказать ему об этом. Это для его же пользы, ведь даже великим людям необходимо постоянное самосовершенствование.
– А если бы я приехал на два дня раньше, ничего бы этого не было. Ведь это вы посоветовали задержаться, признайтесь.
– Да, сэр.
Я вздохнул. Меня потянуло на философские рассуждения.
– Это ещё раз подтверждает старую истину: прежде чем выдавать себя за кого-то, сперва выведай об этом парне всю подноготную. Если бы я был древним греком, мне бы любой приятель, узнав, на что я отправляюсь, посоветовал: nosce te ipsum.
– Скорее “gnothi seauton”, сэр.
– Вы думаете?
– Да, сэр. Мне кажется, в описанных вами условиях ваш приятель с большей вероятностью употребил бы это выражение именно в таком виде.
– Может быть, вам лучше знать. А сейчас приготовьте мне ванну.
– Очень хорошо, сэр.
Пока я отмокал в тёплых водах, мне было о чём поразмыслить, и чем дольше я размышлял, тем больше приходил к выводу, что Дживс снова оказался кругом прав. Это уже походило на какой-то вселенский заговор: чуть только стоит какой-то проблеме разрешиться без дживсова вмешательства, как тут же выясняется, что ни черта она не разрешилась, а только стала ещё запутаннее. Я припоминал слова Гонории, её жесты и интонации, и мне становилось не по себе. Выбравшись из воды и обтерев члены, я уже твёрдо решил держать с ней ухо востро.
Очутившись в своей комнате, я собрался позвать Дживса, чтобы он принёс мне что-нибудь укрепляющее.
– Пока вы принимали ванну, сэр, – услышал я его голос у себя над ухом, – звонила мисс Глоссоп.
Я подскочил на два дюйма. Не столько потому, что Дживс, который, по моим прикидкам, сейчас должен был лежать у себя в комнате с томиком Гегеля, каким-то непостижимым образом оказался на расстоянии протянутой руки (хотя кому придёт в голову протягивать руку назад?) – к этому-то я давно привык, – сколько из-за имени. Если вы только что провели три четверти часа в тягостных раздумьях в ванной комнате и пришли к выводу, что имя, которое до сих пор казалось вам залогом спокойствия и стабильности, таковым не является, а, напротив, нависло над вами дамокловым мечом, и тут кто-то подкрадывается к вам со спины и кричит это имя вам в ухо, то два дюйма – это ещё разумная высота, свидетельствующая о выдержке и хладнокровии.
– Звонила мисс Глоссоп? – пролепетал я.
– Да, сэр, и настоятельно просила перезвонить.
Я взял себя в руки. В конце концов, чего я разнервничался? Почему бы ей мне не позвонить? Она – подданная Британской короны и имеет столько же прав на пользование телефонной связью, сколько и все остальные.
– Будет исполнено! – бодро сказал я и направился к аппарату.
Голос на том конце провода был возбуждён.
– Берти! – заявила мне Гонория. – Я не еду в Вуллем Черси.
Если она хотела меня огорошить с ходу, ей это удалось.
– Что значит – не едете в Вуллем Черси?
– Блэр в больнице, – пояснила она. То есть это ей так казалось, что пояснила, но мне от этого яснее не стало.
– Кто такой Блэр? – растерянно спросил я.
– Мой жених! – крикнула в трубку Гонория, и даже по телефону было слышно, что только воспитание не позволяет ей присовокупить пару ласковых.
– Ах, Блэр Эгглстоун! И что же, он в больнице?
В трубке на несколько секунд стало тихо, только слышалось сопение. Похоже, бедняжка едва сдерживалась. Что поделать, соображал я в тот момент туго.
– Расскажите подробнее, – попросил я.
И Гонория рассказала подробнее. Стояло прекрасное солнечное утро. Б. Э. вышел из дома, насвистывая сороковую симфонию Моцарта, потому что на душе у него было светло и радостно, и птицы в небесах вторили ему. Замечтавшись, он ступил на мостовую Тейер-стрит, и водитель проезжавшего автомобиля ударил по тормозам слишком поздно; вот и вся незамысловатая история. После этого Гонория высказалась на тему того, что она сделает с виновным, когда повстречается с ним на узкой дорожке, и дала мне понять, что её место рядом с Блэром.
Я выслушал её рассказ со смешанными чувствами. С одной стороны, за судьбу Гонории я был спокоен: по её словам, проваляется он ещё по меньшей мере месяц, а после месячного бдения у постели жениха с переломанными конечностями её сердцу уже ничего не будет угрожать; поэт Вальтер Скотт подтвердит. С другой стороны, ехать в Вуллем Черси в компании Элоизы Прингл мне не очень-то улыбалось. Так всегда бывает: можно сколько угодно уверять себя, что войти, скажем, в клетку с тиграми ничего не стоит, но когда эта приятная перспектива замаячит перед вами совсем близко, вы поймёте, как жестоко ошибались. Вот и теперь мне стало ясно – что бы там ни говорил Дживс, а из двух попутчиц любой здравомыслящий человек на моём месте выбрал бы Гонорию. Кроме того, как я с ужасом осознал, l’affaire также полностью ложится на мои плечи: если мне не удастся выкрасть роман, не поможет никакой Вальтер Скотт, а красть мне его ох как не хотелось. Я мысленно помянул Эгглстоуна недобрым словом. Если он так дёшево ценит свою жизнь, что лезет под колёса просто для развлечения, то мог бы подумать о других.
Я вежливо поинтересовался его состоянием.
– Я не знаю, Берти, – вздохнула Гонория; она к тому моменту уже спустила пары и немного успокоилась. – Врачи говорят, ничего серьёзного, но я не знаю, верить ли. Пока я его не увижу, я вообще не знаю, чему верить.
– Так вы его не навещали?
– Нет, но уже убегаю. Всего хорошего, Берти, и удачи в Вуллем Черси.
– Постойте! – спешно воскликнул я.
Сейчас объясню, почему я спешно воскликнул «Постойте!». Дело в том, что у меня в голове созрел план. Прекрасный, надёжный план, к тому же основанный на психологии индивидуума. По ходу разговора я отрешённо прикидывал, как же мне справиться с порученным мне делом, и чем больше прикидывал, тем меньше видел шансов на успех, и чем меньше видел шансов на успех, тем яснее передо мной вставала жуткая картина – сами понимаете, какая. Я уже почувствовал, что загнан в угол, но вдруг мне пришло в голову, как можно раз и навсегда стереть из сердца Гонории имя Бертрама Уилберфорса Вустера.
Мне удалось – как я представляю себе эту сцену – задержать её руку на полпути к рычагу.
– Да?
– Вы сейчас едете в больницу?
– Конечно, я же сказала.
– Может, вас подвезти?
– Было бы очень любезно с вашей стороны.
– Замётано! Ждите меня у своего подъезда через двадцать минут.
Я бросил трубку и направился к Дживсу, страшно довольный собой. До дома Глоссопов можно было доехать в два раза быстрее, но я прибавил себе ещё время на то, чтобы поговорить с Дживсом. Сами понимаете, не сделать этого я не мог: мой план был настолько прост, что в нём просто не было места для осечки, а когда у вас в голове зарождается такой план, не доложить о нём Дживсу преступно. Я ни секунды не спорю, что Дживс велик, но в тот момент мне стало совершенно очевидно, что если позволить ему зазнаться, от величия его не останется и следа. Он теряет хватку, его глория мунди уже потихоньку транзит, и ни в коем случае нельзя допустить, чтобы она в том же темпе транзила и дальше. Пощадите его чувства ещё пару раз, и он до конца жизни вместо блестящих, тонко рассчитанных планов будет кормить вас жалкими суррогатами, заставляя притворяться писателями, выдумывая какие-то глупые отсрочки, а кончится всё в итоге тем, что вам будут тыкать в лицо телефонограммами.
– Ну что, Дживс, радуйтесь, – начал я издалека. – Гонория в Вуллем Черси не едет.
– Вот как, сэр?
– Вот так. Её Эгглстоун угодил под автомобиль, и она остаётся с ним.
– Возможно, это к лучшему, сэр.
– Может быть, может быть. Кстати, Дживс, – сказал я, растягивая удовольствие и не приближаясь к главной теме, – вам не кажется, что вы теряете хватку?
– Сэр?
– Возьмём, к примеру, Гонорию Глоссоп. Ей понадобилось избавиться от общества Элоизы, и как же она поступила? Просто и элегантно: послала ей телеграмму, что по дому разгуливают мириады микробов и только и ждут, чтобы вселиться в какую-нибудь наивную дурочку, которой приспичит оказаться с ними в одном помещении. То есть не послала, но намеревалась. Ну, что скажете?
– Да, сэр.
– Что «да, сэр»?
– Несмотря на некоторую рискованность, план мисс Глоссоп определённо отличает простота.
– Так может, воспользуемся им и мы?
Дживс с сомнением покачал головой. То есть опять же, он не качал с сомнением головой, но несколько микроскопических подёргиваний его мышц, будучи усилены в пару десятков раз, дали бы некоторое подобие с сомнением покачивающейся головы.
– Не думаю, сэр. В ситуации, подобной той, в которой оказалась мисс Глоссоп, это могло бы быть разумно, однако в отсутствие замены риск слишком велик. Хватившись мисс Прингл, миссис Грегсон, несомненно, станет наводить справки.
– Что ж, а тёте Агате мы тоже напишем… что мы ей напишем?
– Не могу сказать, сэр.
– Так думайте, Дживс, думайте! Уж такие-то проблемки вы всегда кололи, как орехи.
– Хорошо, сэр, я рассмотрю возможность следования этому направлению.
– Вот и рассмотрите. Да, Дживс, и приготовьте мне дорожный костюм.
– Вы куда-то собираетесь, сэр?
– Подброшу Гонорию до больницы.
Дживса это известие как будто обеспокоило.
– Мисс Глоссоп была очень настойчива?
Я просиял. Вот он, момент истины.
– Нет, Дживс, – сказал я и гордо выпрямился. – Если хотите знать, я сам ей это предложил.
– Сами, сэр?
– Дживс, – строго сказал я, – не притворяйтесь, будто ничего не понимаете. Вы прекрасно знакомы с психологией индивидуума и должны понимать, зачем я это сделал.
– Признаться, сэр, попытка объяснить мотивы данного поступка вызывает у меня затруднения.
Я нахмурился. Дживс определённо уже не тот, если ему приходится разжёвывать элементарные вещи.
– Хорошо, – терпеливо сказал я. – Вы помните эпизод, когда мне вскружила голову художница, как бишь её фамилия? – Пендлбери, и мне пришлось срочно уматывать из Лондона? Я имею в виду, когда она сбила Люция Пима и притащила его ко мне в квартиру. Вспоминайте же, чёрт побери!
– Этот жизненный отрезок весьма живо запечатлён в моей памяти, сэр.
– Ну так вот. Я тогда здраво рассудил, что находиться в одной квартире с человеком, который разделяет твою страсть, и объектом вашей страсти неразумно: контраст будет совершенно невыгоден. Ни одна женщина не устоит перед прикованным к постели мужчиной, которому нужно взбивать подушки, носить виноград, ну и так далее; Бог их знает почему, но это так. Потому я и уехал, не желая лишний раз мозолить ей глаза своим молодецким румянцем. После она, правда, всё равно вышла за Пима, но это к делу не относится, только подтверждает то, о чём я вам толкую. Таковы женщины: когда дело доходит до выбора, сломанная конечность им дороже доброго сердца.
– Совершенная правда, сэр. Поэт Вальтер Скотт…
Я поднял руку.
– Я прекрасно помню, что сказал поэт Вальтер Скотт, вы его цитировали ещё в тот раз. И сегодня я намерен обратить эту женскую причуду в свою пользу. Я тут хорошенько всё обдумал и решил, что вы правы: Гонории Глоссоп нужно ещё как опасаться. И я опасся. А теперь представьте, что будет, когда Гонория выйдет из больницы, ещё не отойдя от романтического образа Блэра Эгглстоуна, и наткнётся на Бертрама, небрежно развалившегося в автомобиле и с блаженной миной покуривающего сигарету, и, кроме того – самое главное, Дживс! – распекающего на все корки её обожаемого наречённого за то, что тот имел глупость таращиться в небо в тот момент, когда следовало посмотреть по сторонам. Тогда я страшился этого контраста, теперь же я подставлюсь под него нарочно.
Дживс сухо кашлянул.
– Да, сэр, но…
– Дживс, – сказал я с досадой, – я вас, кажется, уже не раз просил об этом. Любые схемы действий, которые я предлагаю, всегда открыты для критики, но не надо начинать её со слов «да, сэр, но», тем более таким тоном. Что вы хотели сказать? Я слушаю.
– Вы не боитесь, сэр, что мисс Глоссоп превратно истолкует ваши побуждения?
Я раздражённо закусил губу. Это уже, чёрт побери, никуда не годится. Это уже называется – лишь бы к чему-нибудь придраться.
– Нет, Дживс, не боюсь. Пусть себе истолковывает, как её душе угодно – её отвращение будет настолько сильно, что никакие истолкования ей не помогут.
– Хотелось бы надеяться, что вы правы, сэр.
– Конечно, я прав. Так что я отправляюсь, а вы пока пакуйте чемоданы. Ведь вы не забыли, что завтра мы отъезжаем в тётушкино логовище?
– Нет, сэр. Я незамедлительно приступлю к приготовлениям.
– Да, и не забудьте положить штаны, которые я получил от Селёдки.
– Сэр?
– Нечего мне тут говорить «сэр?» Ведь я же буду заниматься кражей со взломом, а для таких дел нужна свободная одежда, не сковывающая движений.
– Очень хорошо, сэр.
Я сделал вид, что не заметил недовольства в его голосе. Через минуту я был уже в полном облачении, а ещё через несколько вовсю рассекал по лондонским улицам.

До больницы мы доехали почти молча, разве только я спросил дорогу. Гонория была не расположена болтать, а я хотел для пущего эффекта поберечь свои насмешки до того момента, когда она насытится трогательными впечатлениями. Максимум, что я себе позволил на этом этапе – это счастливая улыбка и легкомысленный посвист. Стояло погожее солнечное утро – точнее, был день, который уже даже потихоньку клонился к вечеру, а если ещё точнее, то небо было хмуро и моросил дождь, но в душе у меня стояло погожее солнечное утро. Это была, если можно так выразиться, заря новой жизни. Глядя на Гонорию Глоссоп, вряд ли можно заподозрить, что кто-то может сознательно подставить свою шею под её гнев и, более того, предвкушать наступающую бурю со счастливой улыбкой и легкомысленным посвистом, но я именно так и делал: предвкушал, улыбался и свистел. Порой требуются хирургические меры, и я понимал, что если хочу навсегда вычеркнуть из списка своих забот имя этой женщины, придётся немного потерпеть.
Когда мы прибыли и Гонория скрылась за стеклянными дверьми, я понял, в чём было слабое место моего плана. Если помните, далее мне полагалось «небрежно развалиться в автомобиле и с блаженной миной покуривать сигарету». К этому пункту я приступил сразу же, хотя и понимал, что вряд ли визит такого рода продлится меньше часа, но вдруг она возьмёт да и выглянет в окно! С неё станется. Я небрежно развалился, закурил и стал ждать. Вот только легко сказать – «небрежно развалиться», а попробуйте в этом положении просидеть целый час! Уже через двадцать минут у меня заныло с обратной стороны коленок, ещё через десять заломило спину, а ещё через пять о блаженной мине нечего было и думать. Спустя ещё пяток-десяток минут стало ясно, что на чемпионате по выкуриванию одну за одной сигарет, набитых крепким турецким табаком, мне призовое место также не светит. В конце концов я плюнул на внешние эффекты и вышел немного размяться.
Должно быть, я представлял собой забавное зрелище. Чуть только дверь больницы открывалась, как я бросался занять место согласно диспозиции, а человек, который посреди Лондона энергично приседает и размахивает руками, при этом периодически ныряет в машину и спешно закуривает, после чего с досадой тушит сигарету, выходит и возобновляет упражнения, не может не привлекать любопытных взглядов. И я их с успехом привлекал. Вокруг меня начали собираться зеваки, и мнения обо мне в толпе высказывались самые разные. Кто-то утверждал, будто я недавно вернулся с Амазонки и исполняю перенятый у местных жителей танец, сулящий удачную охоту. Это толкование не находило широкой поддержки, поскольку, при всех моих достоинствах, на отважного покорителя джунглей я никак не походил; не скрою, что подобные контраргументы больно ранили моё сердце. Некоторые полагали, что я – заядлый курильщик, в котором твёрдое намерение начать наконец вести здоровый образ жизни борется с неодолимой тягой. Самая многочисленная партия склонялась к тому, что я попросту сбежал из приюта для умалишённых, и чем дальше, тем больше горячих сторонников обретала эта версия. Когда их процент начал подбираться к сотне, я почувствовал, что обязан опровергнуть столь нелепые домыслы, и уже начал сочинять правдоподобное объяснение – сами понимаете, выложи я им всю правду, они бы только укрепились в своём заблуждении, – как вдруг ход моих мыслей прервал нетерпеливый окрик:
– Поехали, Берти.
Я вздрогнул и обернулся. В машине сидела Гонория с насупленным видом: задумавшись, я пропустил её выход. Смущённый, я забрался на водительское сиденье и завёл мотор. Как угодно представлял я себе эту сцену, но только не так.
Впрочем, я довольно быстро взял себя в руки и спросил со всей возможной вальяжностью:
– В чём дело, Гонория? Вы как будто огорчены?
– Нет, я просто очень зла, – буркнула та. – Я зла тем, что Блэр Эгглстоун – ничтожное одноклеточное существо.
Всю мою вальяжность как рукой сняло. По спине у меня пробежал нехороший холодок. «Это была моя реплика!» – хотелось воскликнуть мне.
– Что произошло?
– О нет, ничего не произошло. Я только сказала ему перед уходом, что мне не следует задерживаться, потому что внизу меня ждёте вы, Берти, и как вы думаете, какая была его реакция?
– Какая же?
– Совершенно никакой.
Я всё понял. Большинство бед в этом мире происходит оттого, что женщины стараются заставить мужчин ревновать, а после страшно обижаются – либо когда мужчина ревнует, либо когда он не ревнует. Будь моя воля, я бы запретил ревность каким-нибудь законом.
Само собой, кодекс чести джентльмена требовал от меня проявить сочувствие, да и согласно моей концепции мне следовало обрушиться на бедолагу Эгглстоуна, но мне сейчас было не до кодексов, а уж концепция-то давно трещала по швам. Сейчас я понял, что должен встать на его защиту. Возможно, я несколько туповат – этого мнения придерживаются все мои тётушки и львиная доля моих друзей, а однажды (спешу заверить, совершенно случайно) я услышал, как Дживс отзывается обо мне в таком же ключе, – так вот, может, я и туповат, и всегда готов это признать, но уж что-что, а учиться на своих ошибках я способен. А у меня уже был опыт, когда я пытался склеить разрыв между двумя сердцами, понося сердце мужского пола в присутствии сердца женского пола и надеясь вызвать в последнем защитную реакцию, но нарвался лишь на горячее одобрение; я говорю о своей кузине Анджеле и Таппи Глоссопе. Повторять эту ошибку я был не намерен.
– По-моему, вы к нему несправедливы, – сказал я. – Всё-таки когда лежишь, замотанный бинтами с ног до головы… ведь он замотан бинтами с ног до головы, я не ошибся?
– Нет, только ноги и голова.
– И голова? – удивился я. Я не ожидал, что метафора – кажется, такие штуки называют метафорами, – которую я ввернул для красного словца, окажется почти буквально точной.
– Он пробил ей лобовое стекло. Всё его лицо в глубоких порезах.
Это многое объясняло. Для надлежащих романтических впечатлений требуется болезная бледность и слабый, срывающийся голос, а их-то как раз Гонория, похоже, недополучила. Положим, лицо, испещрённое шрамами – тоже неплохо, но только в том случае, когда эти шрамы можно разглядеть. А какая может быть романтика в том, чтобы общаться с мумией египетского фараона, которая вещает тебе что-то загробным голосом из-под четырёхдюймового слоя бинтов?
И всё равно я решил не отступать.
– Тем более. Вы же не станете ожидать от человека, который только что пробил головой лобовое стекло автомобиля, чтобы он адекватно реагировал на внешние раздражители?
– Прекратите паясничать, Берти, – раздражённо бросила Гонория. Я удивился. Мои слова можно было трактовать по-разному, но паясничаньем их едва ли назовёшь.
– Почему паясничать?
– Потому что, – туманно ответила Гонория. Посопев и пару раз скрежетнув зубами, она пояснила: – Это, конечно, очень благородно и всё такое, но у меня нет ни малейшего желания его оправдывать.
– Как скажете, – сдался я.
– К тому же, – добавила Гонория, – когда я заговорила с ним о его романе, его реакция была самой адекватной. Он снова отказался что бы то ни было менять.
Ну, вот ещё. Ей предоставляется такой шанс загладить все неровности в отношениях, всё забыть и простить, а она вместо этого начинает бередить старую рану. Как это можно назвать? «О, женщины!» – помнится, подумал я.
Гонория обозревала улицу, сжав губы и блестя глазами. Было видно, что она принимает важное решение.
– Нет! – заявила она твёрдо. – Надо, надо ехать в Вуллем Черси.
– О! – сказал я. Впрочем, возможно, я сказал «А!», не поручусь.
И было отчего. До сих пор мне хотелось, чтобы компанию там мне составила Гонория, но одно дело – Гонория, считающая дни, когда снова сможет заключить в объятия своего ненаглядного Блэра, и совсем другое – Гонория, которая на этого самого ненаглядного недвусмысленно наточила зуб. Один итальянец как-то заметил, что сердце красавицы склонно к измене и перемене собственных мнений, и как по мне, так он попал в самую точку. На первую часть этого утверждения обращал моё внимание Дживс всего пару часов назад, второй же я получил подтверждение только что. За день она успела решить, перерешить и решить обратно. И если она дошла до того, что едет в Вуллем Черси – а это не такое место, куда едут просто развеяться, – чтобы только досадить Эгглстоуну, не исключено, что пойдёт и дальше. Если это, как выразился бы Дживс, не крайне неприятное положение, то я уж и не знаю, где эти крайне неприятные положения искать.
– Но послушайте, Гонория, – пролепетал я, почти совсем отчаявшись. – Неужели вы оставите его одного? Ведь нужен же кто-то… ходить за ним… смотреть…
– В больнице есть медсёстры.
– Это так, но всё же… нужен же ему какой-то, скажем так, близкий человек… если вы меня понимаете.
Гонория, казалось, заколебалась, но быстро нашла выход.
– За ним присмотрит Элоиза.
Слово было сказано, и сказано тоном, не допускающим возражений. Я и не стал возражать. Что с ней сделаешь?

ч.1 ч.3 ч.4
запись создана: 23.05.2010 в 13:37

00:35 

Смерть Бертрама Вустера (ч. 3)

Памятуя об истории с белым жакетом, я перед отъездом специально проинспектировал содержимое чемоданов и с удовлетворением отметил, что штаны мои Дживс покорно уложил. На кой чёрт мне сдались эти штаны – сам не ведаю, но теперь, когда мы катили по направлению к Вуллем Черси, мысль о том, что они покоятся среди прочих вещей на заднем сиденье, успокаивала. Я видел в этом широком жесте свидетельство того, что старый добрый феодальный дух взял-таки наконец в нём верх, и был совершенно уверен, что вот-вот он сплотит ряды, поплюёт на руки и примется за дело по-настоящему. Трудно сохранять безмятежность и бодрость духа, когда едешь в гости к тёте Агате, да к тому же с целью, подобной моей, да к тому же при обстоятельствах, подобных моим, и не стану врать, что я их в полной мере сохранял, но что-то к тому близкое я испытывал.
– Вот ведь, Дживс, – сказал я, чтобы завязать разговор, который будет легко свернуть в нужное русло, – бывают же люди, преданные своему делу!
– Сэр?
– Взять, к примеру – кого мы для примера возьмём? Да вот хотя бы Рикки Гилпина. Он торгует луковым супом. Любит он свою работу? Безусловно. Она легка, не требует больших напряжений и несёт в его карман небольшой, но стабильный поток дублонов. Но почему он за это взялся, хотя до этого прекрасно жил безо всякого супа? Он женился. Возьмём Фредди Трипвуда. Продаёт собачий корм. Недавно он наведывался в Англию и сам мне говорил, что лучшего места в жизни себе не желал бы. Казалось бы – если ты сам сын природного лорда и вдобавок женат на дочери миллионера, зачем тебе корм? Ответ прост и тут: его тесть, который этот корм производит, посчитал, что молодому человеку необходимо занятие, и зачислил в свои ряды. А был бы Фредди холост – стал бы он этим заниматься?
– Вы полагаете, сэр, что женщина – виновница всех бед?
– Подождите, не сбивайте меня. Это глубокая мысль, но дайте закончить мою. Все они искали личного счастья, и искания эти привели их на эту скользкую дорожку. Но спросим себя: способен ли кто-нибудь из них, напротив, поступиться своим личным счастьем в угоду собачьему корму или луковому супу? Кто на это способен? Никто. Кроме, – я вздохнул, – кроме Блэра Эгглстоуна.
– Совершенная правда, сэр.
– Вызывает невольное уважение. Даже несмотря на то, что его упрямство меня губит.
– Безусловно, сэр. Если только…
– Если только что?
– Мне пришло в голову, сэр, что действия мистера Эгглстоуна могут носить преднамеренный характер.
– Что это значит?
– Вполне возможно, что, достигнув взаимопонимания с мисс Глоссоп, мистер Эгглстоун впоследствии раскаялся, но не нашёл в себе сил расторгнуть помолвку самостоятельно и пошёл, если можно так выразиться, кружным путём в надежде на то, что оскорблённый сэр Родерик…
До меня дошло.
– Господи, Дживс! Вы хотите сказать, что он решил дать дёру?
– Не исключено, сэр.
Я бы обессиленно уронил голову, если бы мой лоб не нашёл своевременной подпорки в лице моей же левой ладони. Положение и до того было не из простых, а уж теперь… Кроме того, передо мной встала нравственная дилемма.
– Н-да, Дживс, – сказал я. – Нравственная дилемма.
– Простите, сэр?
– Да вот эта рукопись. Я-то всё думал, что мы таким образом воссоединяем два сердца, которые сами упорно не воссоединяются, хотя страстно того желают – а тут выходит, что я толкаю прямиком в пропасть ближнего своего. С другой стороны, если я его не спихну, непременно свержусь туда сам.
– Возможно, сэр, вашу совесть несколько облегчит тот факт, что заниматься этим делом намерена мисс Глоссоп?
– Да, но разве она справится сама? Она наверняка возьмёт меня в подельники.
– Вы всегда можете отказаться.
Я издал хриплый смешок.
– Не говорите чепухи, Дживс. Отказаться!..
– В таком случае можете считать, сэр, что вас влекут обстоятельства неодолимой силы.
Я задумался над его словами и через полторы сигареты решил, что он прав. Я частенько критикую эпитеты, которые подбирает Дживс, но сейчас ему бы позавидовал самый взыскательный прозаик. «Неодолимая» – самое точное определение для такой силы, как Гонория. Совесть и впрямь поумерила свои угрызения, и я уже весь был исполнен готовности воровать. Раз уж я – лишь орудие, то чего терзаться? Орудия не терзаются.
Даже общество Гонории перестало меня страшить. Что с того, что мы с ней вместе обворуем Блэра Эгглстоуна? Чисто деловые отношения. Кто говорит, что такие мероприятия сближают, мелет вздор. Вон Фредди Трипвуд мне сам рассказывал, как они вместе с его тогдашней зазнобой пошли обкрадывать жилище одного типа, а потом она за этого типа взяла да и вышла замуж. И нет никаких оснований полагать, что в этот раз будет иначе.
Подогревая себя подобного рода соображениями, я понемногу успокаивался и к месту прибыл повеселевшим. Повеселевшим – не значит весёлым, но всё же немного повеселевшим. По крайней мере, я был готов предстать перед тётей Агатой, не слишком дразня её звериные инстинкты своей затравленной физиономией.
– Вы найдёте миссис Грегсон у себя в комнате, сэр, – сообщил мне дворецкий Первис.
– У неё в комнате или у меня в комнате?
– У себя, сэр.
Я не стал откладывать неизбежного. Она действительно была у себя и писала кому-то письмо с сурово-насупленным видом. Как к ней ни зайду, она всегда пишет кому-то письмо, и всегда с сурово-насупленным видом. Судачит ли она с подругой на кулинарные темы (о преимуществах бутылочного стекла перед оконным) или обсуждает важный богословский вопрос (допустимо ли приносить человеческие жертвы новомодными бронзовыми ножами или следует по старинке обходиться каменными), её вид одинаково суров и насуплен.
– Прибыл? – проговорила она не очень приветливо. Я поспешил развеять её сомнения. – Долго же ты собирался. Элоиза уже полдня как здесь.
– Моё место – рядом с ней?
– Именно. Ступай, она сейчас где-то в парке. И отведи её сюда, под мои окна. Буду за тобой наблюдать, чтобы ты чего-нибудь не натворил.
– Ну, знаете! – возмутился я. Никогда не подозревал, что моя железная тётя склонна к… забыл, как это называется. Вуаляризм, кажется, или что-то в этом роде. Одним словом, каково это – жить себе, ни о чём таком не подозревая, и вдруг узнать, что у вас в роду страдают извращениями? Можете себе представить моё негодование при этом открытии, если я даже позволил себе сказать «Ну, знаете». Ещё немного, и я бы высказал ей в лицо всё, что угодно. Я поймал кураж.
– Сделаешь, как я сказала, Берти, – отрезала тётя Агата, и от моего куража тут же осталась горстка пепла. Я покивал головой и поплёлся прочь.
Едва завидев меня, Гонория тут же вскочила со скамейки и схватила меня за руку. Такая порывистость меня смутила.
– Вы Гонория? – на всякий случай уточнил я. Кто её знает – вдруг она в последний момент снова передумала ехать? Если бы я с ходу завёл разговор о деле, а потом выяснил, что вместо Снарка набрёл на Буджума, могла бы выйти неловкость.
– Берти, – заявила она, – я узнала, где миссис Грегсон её хранит.
Ответ был исчерпывающим.
– Пойдёмте, расскажете по дороге. Тётя Агата хочет, чтобы мы были на виду.
Гонория направилась к поместью широким военным шагом так, что я едва за ней поспевал.
– Я с ней побеседовала, – заговорила она срывающимся от возбуждения голосом, – и всё выяснила. Всего несколько осторожных наводящих вопросов. Она хранится в комоде в Голубой спальне.
– В Голубой спальне? – отозвался я. – И кто же там спит?
– В том-то и дело, что никто! Её засунули в совершенно пустую комнату, и никто не охраняет. Что, впрочем, естественно. Это Блэр над ней трясётся, а здесь она всем свалилась, как снег на голову, и на хранение её взяли только из вежливости. Вот в чём был его промах: если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам.
Гонорию – видимо, от волнения – стало заносить куда-то вбок, и я тактично вернул её обратно в основное русло.
– Ладно, ладно. Вот вы, например, хотите, чтобы дело было сделано хорошо?
– Да. И поэтому его сделаете вы.
Её логика, честно говоря, от меня ускользнула.
Мы вышли на поляну, к которой были обращены окна тёти Агаты, и сели на скамью. Чувствуя на себе пристальный взор тётушки, я хотел сделать что-нибудь, что немного бы насытило её аппетиты – например, взять Гонорию за руку. Я бы, собственно, так и поступил, если бы не обнаружил, что за руку она меня держит сама. Как схватила при встрече, так с тех пор и не выпустила.
– Самое главное, Берти, состоит вот в чём: окно Голубой спальни находится ровно этажом выше вашего. Я справлялась, где вас разместят.
– Тётя Агата меня всегда размещает в одном месте.
– Тем более. А это значит – что?
– Что?
Гонория посмотрела на меня с терпеливым сожалением. Звучит коряво, но я не знаю, как по-другому описать этот взгляд, хотя он мне очень хорошо знаком. Им меня не раз одаряли люди самого разного возраста, пола и социального положения. Посмотрят на тебя так, и читаешь у них в голове, как по писаному: «Ничего не поделаешь! Этого парня таким создала природа. Его нельзя винить, ему можно лишь посочувствовать».
– Это значит, что вам ничего не стоит влезть туда по водосточной трубе.
Здесь моя душа восстала.
– Ну, нет! Как хотите, а по водосточным трубам я лазать не буду!
– Это почему? – не поняла Гонория.
Я замялся.
– Ну… Просто это не в моих правилах.
– Глупость. Все говорят, что в загородных поместьях вы только и делаете, что лазаете по водосточным трубам.
– Это кто же так говорит?
Гонория вроде бы немного смутилась.
– Не знаю, – призналась она. – Где-то слышала. Это не так важно потому, что ваша роль, по сути дела – самая безопасная. Снаружи в этот час никого нет. Никто не может вас увидеть.
– В какой час?
– Это мы ещё обсудим. Одним словом – ночью. По этой части, надеюсь, у вас возражений не имеется?
По этой части у меня возражений не имелось, но концы с концами у меня всё равно не вязались. Я сжал голову руками, чтобы помочь своим серым клеткам ворочаться.
– Значит, вы говорите, что моя роль – самая безопасная?
– Да, потому что вы будете действовать снаружи.
– А когда я влезу внутрь, самая безопасная роль, надо полагать, закончится?
– Не стоит так нервничать. Я буду стоять на часах в коридоре. Потому я и говорю, что ваша роль – безопасна: вам снаружи никто не может встретиться, а мне внутри – может.
– И если кто-нибудь вам встретится, вы, чтобы предупредить меня, станете напевать «Боже, храни королеву»? Куда как естественно посреди ночи!
Гонория покачала головой с укоризной.
– Неуместная ирония, Берти, и к тому же низкопробная. Я не буду петь, я буду стонать.
Мне показалось, что она окончательно выжила из ума.
– Стонать? Что это значит?
– Именно этот вопрос мне задаст тот, кто меня увидит. А я ему на это отвечу, что у меня разболелась голова и я вышла за лекарством.
Вот тут-то я начал понимать, куда она клонит. Я немного поповорачивал её план так и этак, рассматривая с разных сторон, чтобы убедиться, что я действительно всё понял и свободных концов не осталось. Вроде бы всё было в порядке.
– Теперь понимаю, – сказал я.
– Но до этого, надо полагать, не дойдёт. Когда найдёте рукопись, стукните мне в дверь, и я спущусь вниз. Вы спуститесь опять же по водосточной трубе – с таким грузом на руках ни к чему рисковать, – мы встретимся прямо под вашими окнами, вы мне её отдадите, и я покину этот дом, не прощаясь.
– Это будет подозрительно.
– Зато безопасно. У вас есть возражения?
Я помедлил самую малость.
– Вроде бы нет.
– Отлично. Осталось только договориться о времени. Я предлагаю, скажем, двадцать минут первого.
– Двадцать минут первого? – удивлённо переспросил я. – Странное время.
– Ничем не хуже любого другого.
– Но почему именно двадцать минут первого?
Гонория задумчиво откинулась на спинку скамейки.
– Сама не знаю, почему. Мне подумалось – а вдруг здесь есть какой-нибудь бдительный секретарь, который что-то заподозрил?.. в загородных поместьях обычно бывают бдительные секретари. А подобные дела обычно назначают ровно в полночь, или ровно в час, или ровно ещё во сколько-нибудь. Если кто-нибудь захочет нас накрыть, то пойдёт непременно в круглое время.
Насчёт секретаря тёти Агаты я мог её успокоить – знавал я его, олух каких мало, – но в остальном эта предосторожность была вполне разумна. Мало ли кому что придёт в голову!
– Ладно, двадцать минут первого так двадцать минут первого. Договорились, выходит?
Гонория ответила, что выходит так. Я пообещал, что буду на месте и вовремя, и она пообещала, что тоже будет на месте и вовремя. Мы распрощались; я ушёл в дом, а она осталась о чём-то ещё поразмышлять.
На террасе я встретил тётю Агату.
– Куда это ты направился? – холодно поинтересовалась она. – Тебе не известно, с кем ты должен сейчас находиться?
Я устало вздохнул.
– Ну не круглые же сутки мне вокруг неё плясать! Мы только что мило побеседовали.
– Это я видела. Она отнеслась к тебе благосклонно?
– Вполне.
– Тогда почему ты дезертируешь на полпути? Иди дальше.
– Куда уж дальше-то?
– Поцелуй её!
Я был настолько возмущён этим бесцеремонным предложением, что мне понадобилось немало времени, чтобы набрать воздух в грудь для достойного ответа: лёгкие совсем отказывались мне служить. Но за это время тётя Агата успела меня наградить таким уничтожающим взглядом, что этот воздух мне не понадобился.
– Это чёрт знает что! – в сердцах воскликнул я, плюхнувшись на скамейку подле Гонории. – Тётя Агата хочет, чтобы я вас поцеловал.
Гонория подняла на меня глаза, полные изумления.
– Так за чем же дело стало?

– Да уж, Дживс, – не знаю который по счёту раз сказал я, отправляя в рот не знаю который по счёту стакан виски с содовой. – Да уж, Дживс.
После такого поворота я целый день не был способен больше ни на что.
– Если позволите, сэр, – подал голос Дживс, – я бы советовал остановиться.
– Вы правы, безусловно. – Я решительным жестом отодвинул графин. – Лазать по водосточным трубам следует с ясностью ума и чёткостью движений.
– Именно это я и подразумевал, сэр. Позвольте уточнить: согласно плану мисс Глоссоп, вы влезаете через окно и завладеваете рукописью, а мисс Глоссоп страхует вас в коридоре?
– Верно. А потом я спускаюсь, передаю её Гонории, и она делает ноги.
– Вы не сочтёте с моей стороны излишней смелостью, сэр, если я также займу наблюдательный пост?
Я пожал плечами.
– Да в общем-то, нет. Занимайте, если вам хочется. Боюсь только, что излишней смелостью это сочтёт Гонория. Вряд ли ради дополнительной пары глаз стóит подвергать себя такому испытанию, как торчание ночью в коридорах Вуллем Черси в обществе Гонории Глоссоп. Н-да, а потом она ещё поинтересуется у меня, каким образом мой камердинер оказался посвящён в её планы… – Мысль увлекала меня всё дальше, и я крепко задумался, озадаченно почёсывая маковку.
– Я имел в виду вовсе не это, сэр. Дворецкий Первис страдает бессонницей и любит коротать ночи за игрой в криббедж, однако крайне редко находит партнёров. Уверен, если бы я вызвался составить ему компанию, то не получил бы отказа. А тем временем, сэр, я мог бы наблюдать за окнами флигеля. Топография поместья столь удачна, что из людской я смогу достичь Голубой спальни гораздо быстрее миссис Грегсон, даже не затрудняя себя излишней спешкой.
Я рассмотрел этот план со всех сторон и не нашёл в нём изъянов.
– Валяйте, Дживс. Это будет весьма кстати. Очень вам признателен.
– Благодарю вас, сэр.
– Это я вас благодарю. Но только, Дживс, – добавил я, – без необходимости всё же не суйтесь на глаза Гонории. Не к чему ей про вас знать.
– Не буду, сэр.
– Вот и славно.
Я привычно потянулся к графину, но вовремя спохватился. Повернувшись к нему спиной, я попытался взять себя в руки. Потом я попытался взять в руки ещё что-нибудь, просто чтобы чем-нибудь их занять. Ни то, ни другое мне в должной мере не удалось: фарфоровый пастушок грохнулся оземь и разлетелся на осколки. Твёрдо велев себе крепиться, я ухнул в кресло и раскрыл книгу, но строчки расползались у меня перед глазами и длинной вереницей проходили через мою голову, как будто кто-то стоял у меня за спиной и тянул из затылка эту диковинную нить, и притом не оставляли там и следа смысла.
Через час или два в комнату ворвалась Гонория.
– Берти, вы готовы… – начала она и запнулась, скосившись на Дживса, – …к тому, о чём было договорено?
– Вполне, – заверил я.
– Время помните?
– Весьма отчётливо, – удачно пришлось мне на язык выражение из лексикона Дживса.
– Смотрите же, я на вас полагаюсь. – Она было собралась уходить, но тут её взгляд зацепил графин на столе. – Что это, Берти? Неужели вы пьёте в такой момент?
– Я…
– Вам вообще пить не нужно, а тем более сейчас. Разве вы не можете подойти к делу хотя бы с минимальной ответственностью?
– Гонория! – воскликнул я. – Я всего лишь подкрепился – не более того. Вустеры всегда знают, когда остановиться.
Она посмотрела сначала на меня – со смесью недоверия и жалости, – а потом на Дживса – с чем-то таким, чего я у Гонории во взгляде никогда ещё не видел. Почти умоляюще посмотрела.
– Дживс, – попросила она, – не позволяйте ему много пить, хорошо?
– Не буду, мисс, – почтительно отозвался Дживс. – Я буквально несколько часов назад решительно пресёк попытки мистера Вустера продолжить возлияния.
Вот уж это была категорическая клевета! Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь в том, что Дживс начинает слишком много о себе воображать. Ну скажите хоть вы, беспристрастные судьи – разве так всё было? Он дал совет, как и полагается хорошему и преданному слуге, и я его принял. Хозяину тоже так полагается: принять совет, если он сочтёт его разумным, или не принять, если не сочтёт. Я счёл. Разве это называется «решительно пресёк»? А Дживсу, похоже, нравится считать себя этаким сверхчеловеком, опекающим неразумное дитя. Добро бы он между нами так держался, а то ведь ещё взял моду позорить меня при посторонних.
– Ничего подобного! – воскликнул я, не в силах терпеть такие поклёпы. – Дело было…
– Это неважно, – оборвала меня Гонория. – Скажите, Берти, я могу надеяться, что смогу застать вас в условленное время в условленном месте трезвым?
– Можете не беспокоиться.
– Вот и прекрасно.
И она вылетела прочь, только пятки сверкнули. Я в негодовании обернулся к Дживсу.
– Дживс, – строго вопросил я, – что это значит?
– Простите, сэр?
– Что вы ей нагородили про то, что решительно пресекли мои попытки?
– Я счёл, что так будет лучше, сэр. Если позволите объяснить…
– Я не позволю: я требую.
– В тоне мисс Глоссоп я уловил свидетельства пробуждения материнского инстинкта по отношению к вам, сэр. Как вам, без сомнения, известно, когда имеешь дело с женщинами душевного склада, подобного тому, которым обладает мисс Глоссоп, материнский инстинкт является наиболее опасным. Если такая женщина чувствует, что джентльмен без неё пропадёт, в ней возникает стремление огородить его от пороков.
– И поэтому вы ей сказали, что крепко держите меня в узде?
– Да, сэр.
– Но ведь это не так.
– Безусловно, нет, сэр. Моим единственным стремлением было создать у мисс Глоссоп соответствующее впечатление.
Я задумался.
– А в этом что-то есть, Дживс.
– Да, сэр.
– Ловко вы её провели.
– Счастлив быть полезным, сэр. Прошу прощения, сэр, могу ли я поинтересоваться, в какой одежде вы намерены…
– Послушайте, Дживс, – раздражённо перебил я, – я знаю, какое значение вы этому придаёте, однако же бывают моменты, когда об одежде думать не хочется.
– Если помните, сэр, вы высказывали намерение…
Я понял, о чём он, и надел броню.
– Вы про штаны? – сказал я ледяным голосом. – Помню. Вы что-то имеете против?
– Вовсе нет, сэр.
Его тон меня удивил. Я внимательно осмотрел его, пытаясь разглядеть подвох, но подвоха не было. Я всегда могу определить, когда Дживс кривит душой, и сейчас он был честен, как Джордж Вашингтон. Когда он сказал «вовсе нет, сэр», это значило «вовсе нет, сэр». Более того, мне показалось, что он вроде бы даже доволен.
На сердце у меня сразу же потеплело.
– Ну и хорошо, что нет.
– Если я вам больше не нужен, сэр, то я хотел бы начать игру.
– Игру?.. Ах, вы про карты. Что же, ступайте.
– Благодарю вас, сэр. Если позволите, я заберу графин с собой.
Я возмущённо выпрямился.
– Дживс! – сказал я. – Вы что же, не верите в выдержку Вустеров?
– Нет, сэр.

И, чёрт возьми, хорошо, что Дживс его забрал, потому что в часы, что простирались от его ухода до начала операции, я бы наверняка выхлебал столько виски с содовой, сколько смог бы найти. Не знаю, каково было Филипу Сиднею после того, как он отдал свою флягу раненому солдату, но готов биться об заклад, что он и вполовину так не жаждал глотка воды, как я жаждал стакана виски с содовой. Вся беда ночных операций – в том, что они проводятся ночью, а значит, в то время, когда вам больше всего хочется нырнуть в постель и укрыться с головой одеялом, вы вынуждены маяться, не находя себе занятия, и страшными усилиями воли поддерживать свою голову в вертикальном состоянии. А если к тому же вы осознаёте, что если провалитесь, то попадёте в лапы не к кому-нибудь, а к тёте Агате, то без доброй дозы чего-нибудь духоподъёмного вам никак не обойтись. И вот она-то, эта доза, вам как раз недоступна по той причине, что какой-то полоумной вздумалось, будто самый верный способ попасть по месту назначения – влезть по водосточной трубе. Будь проклята Гонория.
Тем не менее времени, которое, по всей видимости, разбил какой-то редкий и особо опасный подвид паралича, кое-как удалось доползти до двадцати минут первого, и я, радуясь, что наконец-то могу заняться хоть чем-нибудь, и одновременно трясясь от страха, нацепил широкие штаны – которые, как я уже говорил Дживсу, незаменимы в подобного рода делах, поскольку свободны и не сковывают движений – и, отчаянно храбрясь, распахнул окно и вылез наружу.
Справедливости ради надо заметить, что лезть по водосточной трубе в Вуллем Черси – одно удовольствие. У меня есть в этих делах какой-никакой опыт, и я авторитетно заявляю, что ни в одном из загородных поместий водосточные трубы не крепятся к стене на таком удобном расстоянии, как здесь. Её как будто нарочно создавали для этой цели. Прочие архитекторы рассуждали так: «Нет никакой нужды делать крепления через каждый метр. Металл нынче дорог, а тот, кому понадобится влезть по трубе вверх, наверняка как-нибудь подтянется, как-нибудь подрыгает ногами и найдёт, за что уцепиться. Он толковый малый, разберётся». Но в Вуллем Черси наняли человека, который знал своё дело. Он не стал экономить на такой важной вещи, ибо для него удобство жителей куда важнее мелких меркантильных соображений.
Так что не прошло и пары минут, как я ввалился в окно Голубой спальни, попутно зацепив какой-то столик и произведя немало грохота. В дверь просунулась голова Гонории, смерила меня неодобрительным взглядом и исчезла. Хоть я и струхнул от этого происшествия, но сознание того, что сообщница заняла своё место и при этом не стонет, меня ободрила. Встав и отряхнувшись, я принялся выдвигать один за другим ящики комода.
Удивительно, как это бывает, когда пишешь: в реальности от какого-то события до какого-то другого события проходит целая вечность, а когда всё это вспоминаешь, обнаруживается, что между ними ничего и не произошло. Приходится через это время перепрыгивать, как лошадь через барьер, и сразу переходить к следующему пункту; однако такой метод не даёт читателю представления о ритме действия. Если бы я сейчас написал, что в одном из ящиков обнаружил толстую папку с заголовком «Б. Эгглстоун. Белёсая мгла», вы бы решили, что я просто подошёл к комоду, выдвинул пару ящиков и нашёл её в третьем. Однако это было далеко не так. Ящики я выдвигал, как уже было сказано, целую вечность. Спустя несколько месяцев мне начало казаться, что я всю жизнь только и делал, что выдвигал ящики. Конечно, краешком сознания я помнил, что когда-то была и другая жизнь, где существовали Дживс, виски с содовой и клуб «Трутни», но это время было настолько далёким и нереальным, что в конце концов я счёл его пригрезившемся мне дивным видением.
Помнится, в школе мне рассказывали про одного грека, который провёл такой эксперимент: набрал младенцев из рабов и кинул их в тёмное ущелье. Там он их кормил, растил, холил и лелеял, но из ущелья их не выпускал, заковав в цепи. Когда они выросли, он одного из них расковал, вывел на свет и показал ему мир. Тот был, естественно, поражён, но когда вернулся обратно, друзья посмотрели на него с жалостью, как на душевнобольного. «Ну что ты, старина! – сказали ему. – Ты увидел сон и принял его за явь. Разве может быть так, как ты рассказываешь? Взгляни сам, чтó есть мир: ущелье, тени на стене и оковы на наших запястьях. Склони голову на плечо, проспись, и поймёшь сам, что всё, что ты видел – не более чем яркое сновидение». Тот последовал их совету и наутро был целиком и полностью с ними согласен. Нечто подобное происходило и со мной: весь мой мир составлял один комод, а в существование чего-то помимо него я уже перестал верить. У меня был комод, у комода – ящики, и я их выдвигал. Зачем – я уже не помнил. Каждое из творений Создателя посылается в наш мир с определённым предназначением, и своё я знал твёрдо: я был создан, чтобы выдвигать ящики.
Здравый смысл, впрочем, подсказывает мне, что больше десяти ящиков я выдвинуть не мог, потому что их было всего десять. И когда в одном из них я нащупал искомое, моё я вернулось в этот бренный мир. Какое-то время я тупо разглядывал папку, не веря, что цель достигнута, а после из оцепенения меня вывел голос Гонории:
– Ну что, Берти? Вы её нашли?
Я закивал головой, пожалуй, даже чересчур энергично.
– Прекрасно! Лезьте в окно.
Я колебался. Мне вдруг стало очевидно слабое место её плана.
– Но как же я полезу в окно, – задал я резонный вопрос, – если у меня в руках папка?
Гонория посмотрела на меня с укором.
– Берти, мы же договаривались.
– Да, но, чёрт возьми… Я хочу сказать, когда спускаешься по водосточной трубе, необходимы все четыре конечности. Может, вы её всё-таки возьмёте?
Послышался негромкий свист. Это Гонория набирала в лёгкие воздух для гневной филиппики.
– Как вы себе это представляете? – начала она негромким, но очень сердитым шёпотом. – Я пошла за средством от головной боли, а чтобы скоротать время, захватила с собой лёгкое чтение? Вы же слышали, как следует поступать, выслушали и согласились. Если у вас были возражения, то почему вы не высказали их сразу? Неужели вы всегда меняете планы на ходу? Если так, то я не удивляюсь вашим предыдущим неудачам! Нет, Берти, раз уж мы договорились, то будьте добры…
Её прервало вежливое покашливание.
– Прошу прощения, что прерываю вас, мисс, – торжественно возгласил Дживс, – но я пришёл сообщить, что сюда направляется миссис Спенсер Грегсон.
Мы с Гонорией быстро переглянулись, и она исчезла.
Опытные писатели, с которыми я советовался, прежде чем отнести свои истории издателю, часто тыкали в разные места моего текста и говорили, сокрушённо покачивая головами: «Бледновато. Здесь нужно слово посочнее». Убеждён, что точно так же им бы не понравилось в этом месте слово «исчезла». Они бы посоветовали мне что-нибудь вроде «испарилась» или «унеслась». Но дело-то всё в том, что Гонория не испарялась и не уносилась: она исчезла. Вот Дживс – тот испаряется: засечь, как и куда он пропал, так же невозможно, но всё-таки после него остаётся какое-то, что ли, колебание воздуха. А Гонория попросту взяла и исчезла. Вот она была – и вот её не стало.
Что до меня, то я в тот момент соображал не так быстро, но когда до меня дошло, что происходит, я счёл этот поступок вполне разумным. Нечасто я выбираю Гонорию Глоссоп в качестве примера для подражания, но этот случай наступил. Избранная ей программа действий усовершенствованию не подлежала.
Я вскочил и заметался по комнате в поисках двери. Дверь я в конце концов нашёл, но проём заполнял Дживс.
– Я бы порекомендовал окно, сэр.
Он был прав. Я развернулся на сто с чем-то градусов – забыл, на сколько градусов обычно разворачиваются – и кинулся к окну.
– Давайте, Дживс, – сказал я, сидя одной ногой на подоконнике и нащупывая второй выступ снаружи, – подождите, когда я спущусь достаточно низко, и лезьте сами. Не то сядете мне на голову.
– Я полагаю, сэр, было бы лучше, если бы я закрыл за вами окно. Чтобы не возбуждать подозрений.
– К чёрту! Если вы встретите тётю Агату, возбудите ещё больше подозрений.
– Я сознаю все риски, сэр, и тем не менее предпочёл бы ступать по твёрдой земле.
– Ладно, воля ваша, – махнул я рукой.
– Если позволите внести ещё одно предложение, сэр, то я бы посоветовал сперва ухватиться за выступы руками и лишь потом опускать вторую ногу. Подоконник достаточно скользкий.
– Вы думаете? – Я последовал его совету. – Да, так действительно удобней.
– Удачного спуска, сэр, – сказал Дживс и с громким стуком опустил раму.
Я хотел начать спускаться, но что-то меня держало. Та нога, которую я по совету Дживса оставил на подоконнике, никак не желала его покидать. Я кое-как подтянулся и смог увидеть, в чём дело. Дело было в штанах.
В свободных, не сковывающих движений штанах.
Широкая штанина, распластавшись на добрый акр, попала под раму и там застряла.
И это был второй раз за ночь, когда мне показалось, что прошла вечность. За одну ночь я прожил сразу две вечности – по-моему, неплохой улов. Когда висишь на водосточной трубе, под самым окном, а где-то за этим окном, быть может, буквально в паре ярдов от тебя, шарится тётя Агата… да что говорить! Но в конце концов и эта вечность тоже прошла. Я услышал снизу голос Дживса.
– Всё в порядке, сэр?
Это настолько расходилось с действительностью, что я вышел из себя.
– В каком ещё, к чёрту, порядке! Я застрял, Дживс.
– Вот как, сэр?
– Штанина угодила под раму.
– Весьма неприятно, сэр.
– А уж мне-то как весьма неприятно… – Воцарилось молчание. Я усилием воли взял себя в руки. – Послушайте, Дживс!
– Сэр?
– Вы не могли бы подняться и открыть окно?
– Боюсь, это невозможно, сэр. Миссис Спенсер Грегсон в настоящий момент находится в коридоре возле самой двери Голубой спальни. Путь отрезан. Мне очень жаль, сэр.
– Что она там делает?
– Выговаривает дворецкому Первису за нарушение режима дня, сэр.
Я не совсем понял, что же там делает дворецкий Первис, но уточнять мне не пришло в голову. Что-то во мне как будто оборвалось. Мне казалось, что я завис над бездной. Строго говоря, так оно и было, но вы понимаете, о чём я.
– Вот так так, – сказал я.
– Именно, сэр.
– Что же мне теперь делать?
– Полагаю, разумнее всего было бы снять штаны, сэр.
Я онемел. Это походило на бред сумасшедшего.
– Снять штаны? Но ведь это же улика!
– Тем лучше, сэр. Когда её обнаружат, никому не придёт в голову заподозрить кого-либо из джентльменов.
Я долго ничего не говорил. Постепенно я начал осознавать, что, каким бы безумным ни казалось это предложение, а другого выхода, как ни крути, нет.
– Вы когда-нибудь снимали штаны на водосточной трубе, Дживс? – спросил я наконец.
– Нет, сэр.
– Вот и я тоже нет. Полагаю, это развлечение требует недюжинной ловкости. Когда одна нога у вас лежит на подоконнике, вторая простирается вниз на десяток футов, одной рукой вы хватаетесь не пойми за что, а в другой держите увесистую папку… Дживс!
– Сэр?
– Если я кину рукопись вниз, вы её поймаете?
– Приложу все старания, сэр.
– Тогда ловите: раз… два… три!
Я занёс руку над пропастью и разжал кисть. Послышался глухой звук, который (как мне теперь известно) всегда издают папки с романами современных писателей при столкновении на большой скорости с руками камердинеров.
– Поймали, Дживс?
– Да, сэр. Роман у меня. Я могу сейчас же отправиться вниз и передать его мисс Глоссоп.
– По водосточной трубе?
– Нет, сэр. По лестнице.
– С романом в руках – и по лестнице? Да вы отчаянный человек!
– Мне бы хотелось покинуть дом более безопасным способом, сэр, однако есть барьеры, которых я не могу переступить.
– Ну что ж, тогда удачи.
– Благодарю вас, сэр.
Я решительно выдохнул, изготовившись совершать чудеса акробатики.
– Ну, теперь и вы мне пожелайте удачи.
– Cave ne cadas, сэр.
– К чёрту.

ч.1 ч.2 ч.4
запись создана: 23.05.2010 в 13:39

00:35 

Смерть Бертрама Вустера (ч. 4)

Незачем описывать остаток той ночи. Описать, как я выпутывался из штанов, я всё равно не смогу – язык бедноват, – а больше ничего примечательного и не происходило. Покуда я корячился на трубе, Дживс спустился, отдал роман Гонории, и та укатила. Когда я скользнул в окно, всё уже было улажено, мне оставалось только нацепить пижаму и юркнуть в постель.
Наутро за завтраком тётя Агата удивлённо полюбопытствовала, почему за столом нет Элоизы Прингл, и удовлетворительного ответа не получила. Мы недолго обсуждали эту малоинтересную тему и скоро, ко всеобщей радости, сошлись во мнении, что это – тайна из тайн и вообще за семью печатями. Зато, когда вошёл дворецкий Первис и сообщил о совершившемся в стенах этого мирного и невинного поместья злодеянии, после естественного в таких обстоятельствах переполоха и возбуждённого выхватывания друг у друга из рук Важной Улики о ней вспомнили.
– А что, Первис, – спросил один из гостей с гнусавым голосом – не упомню уже фамилии, – мисс Прингл захворала?
– Нет, сэр, её нет. Её комната пуста.
– Наверное, она гуляет? – предположила тётя Агата.
– Нет, мадам. Её комната совсем пуста. Вещей тоже нет.
– А ведь это подозрительно, – сощурился гнусавый гость. – Ведь это подозрительно, миссис Грегсон?
– Ерунда! – возмутилась тётя Агата. – Не могла же Элоиза…
Я с громким стуком положил на стол вилку и нож. Мне было что сказать по этому вопросу.
– Хемингуэй, тётя Агата, – негромко, но твёрдо произнёс я.
Никто меня не понял, зато тётя Агата очень хорошо поняла.
Таким образом, не связанные более ничем, мы с Дживсом уже к полудню покинули этот гостеприимный дом. Солнце не скупясь изливало миру свет и тепло, птицы галдели на тысячу голосов, всё было к лучшему в этом лучшем из миров. Один мой знакомый художник как-то спросил у меня совета, на какой сюжет ему написать картину, чтобы она «вся дышала изнутри чистой, светлой, переполняющей душу радостью»; тогда я не догадался, а теперь понимаю, что надо было ему посоветовать задуматься над большим полотном под названием «Бертрам Вустер покидает Вуллем Черси».
Не успели мы проделать и полмили, как навстречу нам попался автомобиль, а в нём сидело лицо, которое я никак не ожидал встретить.
– Гонория? – воскликнул я и осадил машину.
Та тоже остановилась.
– Здравствуйте, мистер Вустер! – отозвалась она с немного вымученной, как мне показалось, улыбкой. – Вы обознались: я не Гонория, я – Элоиза.
Мне сразу стало как-то нехорошо.
– Элоиза? – выдавил я.
– Элоиза Прингл. Вы меня помните? Мы встречались. Гонория – моя кузина, нас часто путают.
Я лихорадочно взъерошил волосы. Вустеры всегда отличались быстрой смёткой, однако это не относится к случаю, когда приходится думать о нескольких вещах одновременно. А сейчас в моей голове именно что конкурировали две мысли: первая – как она здесь оказалась? и вторая – что будет, когда она встретится с тётей Агатой?
Тем временем беседу надо было как-то поддерживать, и я усилием воли временно задвинул терзавшие меня думы на второй план, бросив все ресурсы мозга на то, чтобы составить ответную реплику. Все слова выскользали из моей памяти, как рыбины из рук торговца, и я ощутил себя иностранцем, который когда-то в юности прочёл брошюру «Английский язык для начинающих» и на этом успокоился.
– Да, конечно. Прекрасно помню. Вы знаете… эм… н-на вашем месте я бы туда не ехал.
Скажу честно, спроси она в тот момент «почему?», и поставила бы меня в тупик. Но мне повезло: она сама разрешила мою трудность.
– Вы про грипп? – улыбнулась Элоиза. – Я знаю. Но я его подцепила совершенно самостоятельно, в Лондоне. Ну, и подумала: раз всё равно болеть гриппом, почему бы не заниматься этим в загородном поместье? Это гораздо приятнее.
– М! – сказал я. Тут только, присмотревшись и прислушавшись, я заметил в ней некоторую слабость голоса и покраснелость глаз – да и вымученная улыбка, как оказалось, объяснялась вовсе не плохо скрытой неприязнью.
– Жаль только, я буду лишена там вашего общества, мистер Вустер. Но ничего не поделаешь: зараза! Ведь именно она гонит вас домой из этого прекрасного места?
– Да. Конечно. Определённо. – Вот и ещё одна вещь, которую я бы затруднился объяснить сам, объяснилась сама собой!
Элоиза мечтательно вздохнула и возвела глаза горе.
– Конечно, – заговорила она приглушённо, – я бы никуда не уехала из Лондона, если бы не болезнь. Гонория попросила меня поухаживать за одним человеком… вряд ли вы его знаете. Зовут Блэр Эгглстоун, он лежит в больнице. Ей куда-то потребовалось уехать, и она попросила меня. Не передать словами, как мне жаль, что пришлось оставить его одного, но не могла же я рисковать! Он мог заразиться.
– Всё в порядке, – успокоил я её. – Гонория уже в Лондоне.
– Откуда вы знаете? – изумилась Элоиза. Я попался.
– Ну… То есть, она намеревалась вернуться к этому времени. Так она мне говорила.
– Понятно. А знаете, мистер Вустер, – она посмотрела на меня, и лицо её дышало изнутри той самой чистой, светлой, переполняющей душу радостью, которой всего несколько минут назад дышало моё, – я выхожу замуж!
Я возликовал. С души у меня, громко стукнув о днище автомобиля, свалился увесистый булыжник.
– Прекрасная новость! – искренне воскликнул я. – И кто этот счастливец?
– Да он же: Блэр Эгглстоун.
Свято место долго не пустовало: откуда ни возьмись появился полный кирпичей самосвал и с ядовитой ухмылкой вывалил мне на душу весь свой груз.
– Эгглстоун? – потрясённо проговорил я. – Но я думал…
– Что?
– Вроде бы он был помолвлен с Гонорией.
– С Гонорией? Не может быть. Вы что-то перепутали. Если бы вы знали, какой это человек, мистер Вустер! Если бы я не заболела, мы могли бы быть уже женаты. Он хотел – представляете? – бежать из больницы, чтобы мы могли пожениться немедленно. Какой прекрасный, романтический поступок! Но увы! пока что это невозможно. Однако он сказал, что когда я поправлюсь, он не будет больше ждать и дня. Я и сама не могу дождаться…
Дальше она говорила в пустоту. Моё тело находилось рядом с ней и вежливо кивало, однако сам я её, имея уши, не слышал. Воздав Блэру Эгглстоуну всю причитающуюся ему хвалу, она наконец распрощалась со мной и отбыла, а я ещё долго сидел истуканом, устремив невидящий взгляд в ту точку, где она когда-то находилась.
– Я бы не советовал задерживаться, сэр.
На меня это произвело мало впечатления.
– Что скажете, Дживс? – только и произнёс я.
– Затруднительное положение, сэр. Это надо обдумать незамедлительно.
– Незамедлительно, вот как? Ну, что до меня, то я ничего не могу незамедлительно обдумать. Мысли не слушаются. У вас что, совсем нет нервов?
– Есть, сэр, и в немалом количестве, однако мне удаётся держать их под контролем. Полагаю, сэр, сесть за руль лучше мне.
– Тут вы правы, как никогда. – Я и вправду был в состоянии, в котором автомобили лучше не водить. Мы поменялись местами, и Дживс тронул машину.
Вид у него был озабоченный донельзя, и мне казалось, я слышал, как крутятся и рассекают воздух лопастями его несравненные мозги. Мне же удержать в голове хоть мыслишку было не проще, чем удержать сигарету закоченевшими пальцами. Мне бы, несомненно, очень помогло, если бы я мог понять, какие проблемы мне следует разрешить – а я не понимал и этого, только чувствовал, что дело атас.
– Что будет, когда Элоиза встретится с тётей Агатой? – спросил я Дживса.
– Думаю, сэр, ей удастся отвести от себя необоснованные подозрения.
– И правда не замедлит раскрыться. После этого начнётся светопреставление.
– Вряд ли этот природный катаклизм затронет вас, сэр.
Я посмотрел на него с сомнением.
– Думаете, Гонория будет молчать, как спартанский мальчик?
– Я не вижу причин, по которым ей следует упоминать о вашем участии в этом деле, сэр. В таком случае её деяние будет расценено как преступление, совершённое группой лиц по предварительному сговору.
Я так и обмер. Этот аспект мне никогда не приходил в голову.
– Так это значит, что её могут… – я не смог договорить.
– Это маловероятно, сэр. Мы обсудили положение дел с мисс Глоссоп прошлым вечером и сошлись во мнении, что мистер Эгглстоун вряд ли захочет подвергать её уголовному преследованию. Поскольку пострадавшей стороной является он, а не миссис Грегсон, мы можем с определённой уверенностью утверждать, что дело не получит хода.
Что-то меня это мало убедило. Мне всё ещё было очень и очень тревожно. Почему-то мне даже казалось, что это я её в втянул в такую передрягу и что я во всём виноват, хотя ещё вчера я всеми силами пытался убедить себя в обратном. Совесть – штука сволочная: как заладит одно, так никакими доводами разума её не заткнёшь.
– Но ведь вы помните, – возразил я, – что она по его поводу пребывает в некотором заблуждении? Я имею в виду чувства, которых он к ней уже не испытывает.
– И тем не менее, сэр. Мистер Эгглстоун не из тех, кто идёт на крайние меры.
Я слегка успокоился, но лишь слегка. Напоминание об Эгглстоуне подействовало на меня удручающе. Я наконец вспомнил, какая главная опасность надо мной нависла. Пораскинув мозгами, я осознал со всей определённостью, что она не просто нависла, но нависла неотвратимо – в том смысле, что мы ничего не можем с ней поделать.
– Это ж надо быть таким недоумком, – я с раздражением покачал головой. – Сбежать от Гонории только для того, чтобы добровольно отдаться в когти Элоизе. Что называется, с корабля на бал. Ведь я правильно употребил это выражение, Дживс?
– В данном контексте, сэр, было бы уместнее «из огня да в полымя».
– Верно! Вертелось на языке. По мне, конечно, бал гораздо хуже, хоть я и не знаю, что такое полымя. Как вы думаете, в чём он углядел разницу между кузинами?
– Не могу сказать, сэр.
– И я не могу. И сам он, я думаю, тоже не может. Что это, как не пустой каприз?
– Вы совершенно правы, сэр.
– И этим капризом он может порушить мне жизнь. Помните, что я говорил вам про осла? Что хотя разницы между ними никакой, обстоятельства сложились таким образом, что я выбираю Гонорию? Так вот обстоятельства изменились. Я по-прежнему в той же западне, что и тогда, но теперь, если вы меня спросите, кого из них я предпочту видеть обезэгглстоуненной, я не колеблясь отвечу: Элоизу. С ней можно иметь дело, она ещё не набила себе голову разной глупостью, как Гонория. В сущности, как можно спастись от Элоизы? Очень просто: не делать ей предложения. И хотя, если тётя Агата будет стоять над душой с хлыстом, это будет непростой задачей, но всё же выполнимой. Гонория – совсем иное дело. Она считает предложение уже сделанным, ей кажется, что моё сердце нужно только нагнуться, подобрать и обтереть от придорожной пыли. Развеять это убеждение не удалось даже вам, несмотря на все усилия.
– К сожалению, это так, сэр.
– Так что если Эгглстоун осуществит своё намерение… Хотя постойте! – Луч надежды всё-таки пробился в мою душу. – Как же он его осуществит, когда его роман – в наших руках?
– Надо полагать, тайно, сэр.
– Что тайно? – не понял я.
– Можно с высокой долей вероятности предположить, что он и мисс Прингл собираются обвенчаться тайно. По всей видимости, спешка мистера Эгглстоуна порождена именно сомнением в успехе его первоначально намеченного плана и намерением избежать неприятных объяснений.
– Избежать неприятных объяснений? – я с отвращением фыркнул. – Этот кретин хочет, не разорвав помолвки со своей невестой, жениться на её кузине и при этом избежать неприятных объяснений? Ему бы пришлось для этого уехать в Москву.
– Признаться, сэр, я также затрудняюсь полностью уяснить для себя логику его действий, однако, возможно, длительное отсутствие мисс Глоссоп придало ему решимости. Мисс Глоссоп – из таких личностей, которые подавляют джентльменов его склада одним своим видом, и мистер Эгглстоун решил воспользоваться моментом душевного подъёма, чтобы совершить отчаянный поступок, а все его последствия принять уже тогда, когда будет невозможно что-либо изменить.
Я кое-как переварил эту мысль и тут же забыл о ней. Причины меня мало интересовали, следствия – вот что важно.
– Он совершает глупейшую глупость в своей жизни, – задумчиво проговорил я. – Возможно, он считает, что одна из этих девушек сможет дать ему нечто, чего не сможет дать другая – но он ошибается. И это только подтверждает мысль, которая когда-то пришла в голову старине Шекспиру и которую в своё время не дала мне озвучить тётя Агата; но теперь я озвучу её вам: «Любовь юна, не до раздумий ей, хоть разум от неё берёт начало». Каким образом разум от неё берёт начало – это мне неведомо, а если ведомо вам, то вы мне расскажете об этом когда-нибудь потом.
– Обязательно, сэр.
– Но не сейчас. Тем временем мы подходим к сути: если помните, меня грызла совесть, когда я пытался отправить Эгглстоуна под венец. Так вот теперь не грызёт.
– Нет, сэр?
Я покачал головой.
– Человек, который хочет жениться на Элоизе Прингл, в равной мере заслуживает Гонорию Глоссоп. Сейчас ему кажется, что одна из них – счастье и отрада, а другая – холод и смерть, но пройдёт время, и он поймёт, что смерть на самом деле поджидала его со всех сторон. Я к чему клоню, Дживс: если случится чудо и вам придёт в голову, как можно женить Эгглстоуна на Гонории, не гнушайтесь самыми грязными методами. Мы всё равно не принесём ему больше зла, чем он принёс себе сам.
– Хорошо, сэр. На самом деле я как раз собирался высказать весьма сходное суждение.
– «Одна и та же дума их умы тревожит», – меланхолично изрёк я.

Оказавшись дома и потребив определённое количество виски с содовой, я почувствовал себя гораздо лучше. Мой родной дом обволок меня таким уютом и умиротворением, что мне стало казаться, что, пока я здесь, ничего дурного со мной не случится и случиться не может. Это, конечно, ерунда – случалось, и не раз, – но этот случай определённо должен был стать исключением. Я был в этом убеждён, и разубеждать меня никому не посоветовал бы.
Дживс привычно исполнял свои обязанности, но мне подумалось, что сейчас такая ревностность ни к чему.
– Бог с ними, с рубашками, – сказал я. – Лучше мобилизуйте все ресурсы мозга на решение главной задачи.
– Я неустанно думаю над этим, сэр.
Я отмахнулся от него.
– Знаю-знаю: вы способны удерживать в голове до ста сорока шести с половиной мыслей, и при этом ещё остаётся место, чтобы разговаривать. И всё же не стоит разбрасываться. Считайте это приказом.
– Как скажете, сэр.
– Скажу: ступайте к себе и крепко поразмыслите.
– Очень хорошо, сэр.
– Ну, и я тоже заодно поразмыслю. Толку от этого, конечно, будет немного, но надо же и мне когда-нибудь мыслить! – иначе зачем я вообще живу на этом свете? Как сказал кто-то там: coito ergo sum.
Дживс поперхнулся.
– Cogito, сэр, – с укором поправил он меня.
– Надо полагать, вы правы. Идите же.
Дживс удалился, а я принялся размышлять.
Скажу честно: я не знаю методов Дживса. Если он сам с вами не поделится, его искусство умрёт вместе с ним. Но если вас удовлетворит мой скромный опыт, то вот вам главное правило: когда вам требуется родить блестящую идею, не пытайтесь родить её самостоятельно. Она родится сама. Чем дольше вы думаете над делом, тем больше оно напоминает клубок водорослей; уверяю, вам его не распутать. Гениальные же мысли приходят всегда либо во сне, либо за едой, либо ещё когда-нибудь, но всегда в такое время, когда вы думаете об этом меньше всего. Так что записывайте Первый и Единственный Совет от Бертрама Вустера: расслабьтесь, постарайтесь отвлечься и ждите озарения.
Именно так произошло со мной в тот день. Битый час я безуспешно штурмовал эту задачку, а потом сдался, раскрыл книгу и положился на Дживса. И хотите верьте, хотите нет, но не успел я прочитать и пары страниц, как меня осенило.
Я вам уже рассказывал об этой книге в самом начале повести; так вот это была всё та же книга. Если вы забыли, о чём она, то я напомню: о бедолаге, который был вынужден всюду расхаживать в бинтах, чтобы его хоть кто-нибудь в этом мире заметил. Он-то и натолкнул меня на мысль. Я вскочил и в возбуждении намотал пару десятков кругов по комнате, но не нашёл ни единого изъяна. Было ясно: планец – та ещё конфетка и готов к подаче на стол. Можно без боязни выкладывать его Дживсу.
Я резко и нетерпеливо позвонил, уселся в кресло и стал его ждать. Он не замедлил явиться.
– Ну как, Дживс? – довольно спросил я. – Есть идеи?
– Есть, сэр.
– Неужели? Поразительное совпадение! У меня тоже есть. Ладно, выкладывайте вашу – буду рад выслушать.
– Схема действий, которую я собираюсь предложить, сэр, базируется на…
– Психологии индивидуума? – перебил я.
– Да, сэр.
– А под индивидуумом вы понимаете Блэра Эгглстоуна?
– Да, сэр.
– Так я и думал. Вы становитесь предсказуемы, Дживс. Однако продолжайте.
– Основополагающим качеством мистера Эгглстоуна, сэр, которое в нашем случае становится ключевым, я считаю его творческую натуру. Люди, подобные ему, очень трепетно относятся к своим детищам. Я не сомневаюсь, что, узнав, что его роман может не найти читателя, он будет готов пожертвовать многим, чтобы предотвратить подобное развитие событий.
Я нахмурил брови, пытаясь понять, к чему он клонит.
– Вы предлагаете шантажировать его? Дескать, женись на Гонории, и мы вернём тебе твою драгоценную «Мглу»?
– Приблизительно так, сэр.
Я сокрушённо покачал головой.
– Не выйдет, Дживс. И вы сами поймёте почему, если малость пошевелите мозгами. Если мы её вернём, взбрыкнёт Родди. Удивляюсь, как это вам не пришло в голову такое простое соображение.
– Оно мне пришло, сэр.
– Пришло? Тогда зачем же вы мне морочите голову, рассказывая заведомо неудачный план?
– Если помните, сэр, резкое отторжение у сэра Родерика вызвала лишь последняя редакция романа. Мы можем выставить в качестве непременного условия, чтобы мистер Эгглстоун откатил эти изменения и оставил роман в первозданном виде.
Я поразмыслил над этим и был вынужден признать, что забраковать этот план будет не так-то просто. Но вдруг передо мной забрезжил свет. Спасительная мысль пришла мне в голову.
– Вот ещё что вы упустили из виду, – сказал я. – Роман не у нас, роман у Гонории.
– Это так, сэр.
– И что же вы предлагаете? – я с суровым видом направил на него обличающий карандаш. – Рассказать всё Гонории? Посвятить её, так сказать, во все перипетии сюжета? Оставьте эту мысль, Дживс, выбросьте из головы. Вы слишком увлеклись психологией старика Эгглстоуна и совсем позабыли о психологии другого главного действующего лица. Да она сама швырнёт его во тьму внешнюю, едва узнает, что он хотел жениться на другой.
– Вовсе не требуется говорить мисс Глоссоп всей правды, сэр. Смею полагать, что предложение вернуть мистеру Эгглстоуну роман на том условии, чтобы позднейшие изменения были аннулированы, мисс Глоссоп сама сочтёт разумным компромиссом. А первое и главное условие мы можем сообщить ему лично. После разговора с мисс Глоссоп у него легко может создаться впечатление, что она полностью посвящена в наши намерения.
Я закурил, задумавшись. Если честно, я не совсем его понял, а хаять его план огульно, досконально в нём не разобравшись – хоть я и знал, что мой-то наверняка лучше! – мне не хотелось.
– Знаете, как я представляю себе их разговор, Дживс? – спросил я наконец.
– Как, сэр?
Я встал и заходил по комнате, приводя мысли в порядок.
– Вот, значит, звонит Эгглстоун Гонории. «Ну что, – говорит, – и когда же мы поженимся?» «Там-то и тогда-то», – отвечает Гонория. «А потом, – говорит Эгглстоун, – я могу быть уверенным, что ты отдашь мне рукопись?» «О чём ты, дорогой?» – недоумевает Гонория. «Но Вустер мне сказал…»
Дживс настойчиво кашлянул, и я остановился.
– Да, Дживс? В этом месте что-то не так?
– Если вы не сочтёте это вольностью с моей стороны, сэр, я бы хотел сам вести переговоры.
– С превеликим удовольствием! – горячо воскликнул я. – Значит, так: «Но Дживс мне сказал, что ты вернёшь мне рукопись, когда мы поженимся». «Значит, вот как? – возмущается Гонория. – А без этого, значит, ты не хочешь на мне жениться?» «Что ты, что ты! Конечно, хочу…»
– Именно, сэр.
Я затряс головой, сбрасывая с себя наваждение. Кто-то меня словно околдовал.
– Нет! Это была моя ошибка. Я недостаточно вошёл в роль. Я поставил себя на его место и действовал так, как действовал бы сам. А надо было не себя ставить на его место, а наоборот – растворить своё эго в эге Блэра Эгглстоуна. Тот бы повёл себя совсем не так…
– В данном аспекте характер мистера Эгглстоуна весьма схож с вашим, сэр. Об этом можно судить хотя бы по тому, каким сложным путём он старался избежать женитьбы на мисс Глоссоп.
Я устало вздохнул.
– Как всё шатко, Дживс! Шатко и ненадёжно. Неужели вы сами этого не чувствуете? Всё основано на том, кто и что кому скажет. А стоит кому-нибудь ненароком обмолвиться – и всё прахом.
– Я хотел ещё заметить, сэр, что предполагаемое удивление мисс Глоссоп можно уменьшить, заранее убедив её отдать рукопись лишь после свадьбы под тем предлогом, что…
– Довольно! – резко оборвал я его. – Ваш план и без того уже настолько усложнён, что того и гляди рухнет под собственной тяжестью. У меня есть идея получше.
– Вот как, сэр?
Я сделал несколько глубоких затяжек, собираясь с мыслями.
– Итак, – заговорил я, – пункт первый. Мы посылаем Гонории телеграмму, подписанную «Блэр Эгглстоун», в которой сообщаем, что я – я имею в виду Эгглстоуна – собираюсь бежать из больницы… хотя нет, уже сбежал. Иначе бы не смог послать телеграмму. Так вот, я сбежал их больницы и хочу немедленно на ней жениться. С указанием времени и места.
– Подобный поступок, несомненно, вызовет самый живой отклик в душе мисс Глоссоп, сэр. Однако…
– Конечно, вызовет! Что подействовало на Элоизу, подействует и на Гонорию. Что «однако», Дживс?
– Однако как вы собираетесь обеспечить там присутствие мистера Эгглстоуна?
Мои глаза торжествующе блеснули. Я это знаю потому, что напротив меня в тот момент оказалось зеркало. Если бы я стоял на дуврской набережной, эту вспышку наверняка бы заметили в Кале.
– А никак. Я сам женюсь на ней вместо Эгглстоуна!
Левая бровь Дживса взметнулась вверх, как выброшенная из пращи.
– Вы, сэр?
– Именно. С этого момента неотрывно следите за моей мыслью. Что мы имеем? Мы имеем Эгглстоуна, лежащего в больнице. А в больнице, Дживс, вся его голова – от подбородка до маковки – замотана бинтами. Далее мы имеем меня, у которого рост и телосложение весьма сходны с эгглстоуновскими. Теперь, я надеюсь, вам ясен мой замысел?
– Если вы не намереваетесь замотаться бинтами и выдать себя за мистера Эгглстоуна, нет, сэр.
– Именно это я и намереваюсь сделать. Женюсь на ней, потом под каким-нибудь предлогом её покину, отправлюсь к Эгглстоуну и скажу: «Поздравляю, Эгги, ты теперь женатый человек. Крепись и прими этот удар, как подобает мужчине. Теперь же ступай, твоя благоверная ждёт тебя».
– Да, сэр, но…
– Нет, Дживс.
– …дело в том, что…
– Нет, Дживс.
– …с юридической точки зрения…
Я вперил в него долгий и очень твёрдый взгляд.
– Нет, Дживс.
Он сломался.
– Очень хорошо, сэр.

Лишь только телеграмма была отослана и назад хода не стало, меня сразу заодолевали сомнения, не разумнее ли было бы оставить к чёрту эту затею и препоручить дело Дживсу. Всё-таки, при всех своих недостатках, его план имел одно неоспоримое преимущество: он не требовал абсолютно никакого участия с моей стороны. Мне же волнений и тревог достало уже на пару лет вперёд, и, коль скоро у меня была возможность развалиться в кресле и поплёвывать в потолок, ожидая развязки, я был последним ослом, что не воспользовался ей. Но таков уж человек: никогда не догадается, что совершает глупость, пока не совершит.
Так размышлял я, сидя перед зеркалом и наматывая себе на лицо слой за слоем белые полоски марли: Дживс заявил, что умывает руки, и я остался предоставлен самому себе. Я волновался и потел. Завершив последнее кольцо, я откинулся на спинку стула, оглядел свою работу взглядом художника и остался доволен. Однако, хоть я и остался доволен, но меня никак не отпускало желание крикнуть Дживсу: «А пошлите-ка вы вслед первой отменяющую телеграмму и принесите мне чаю». Уж очень не хотелось мне отправляться на то, на что я отправлялся; но я сказал себе: «Встань и иди» – и пошёл.
Гонория встретила меня в условленном месте таким потоком нежностей, что мне даже стало веселее: видать, старая привязанность не забыта. Она осыпала меня вопросами, на которые я старался отвечать по возможности односложно. Сымитировать голос Эгглстоуна было нетрудно – всего лишь немного подбавить в нос, – однако долгими монологами я бы непременно выдал себя с головой (хотя кроме головы, все прочие части моего тела ни для кого секрета не представляли). Тех нескольких секунд, что я наблюдал рукопись Эгглстоуна, мне хватило, чтобы приблизительно запомнить почерк и размашисто вывести в книге регистраций его фамилию. Всё шло хорошо.
Всё шло хорошо до поры, но настал момент, когда я почувствовал, что у меня жутко чешется лицо. Шут его знает, отчего оно чесалось; возможно, оттого, что я вспотел. Никогда не наматывайте бинт на вспотевшее лицо. Больше всего на свете мне хотелось содрать с себя покровы, но это было невозможно. Мы с Гонорией ехали в церковь.
В церкви стало ещё хуже. Свечи парили меня, как в римской терме. Мои бинты были мокрые чуть не насквозь. Я задыхался.
– Братья и сестры, – вещал противным голосом викарий, хотя ни братьев, ни сестёр там не было, – мы собрались здесь перед лицом Господа и перед лицом паствы, чтобы сочетать этого мужчину и эту женщину священным браком; кои есть благочестивый союз, заповеданный Господом во времена невинности человеческой; кои священный союз Христос украсил присутствием Своим и первым чудом Своим в Кане Галилейской; и кои есть святым апостолом Павлом завещан всем человекам в почитание… – и так он шпарил себе и шпарил, а я всё стоял и мучился. То и дело я отнимал бинты немного от щёк и обдувал себе лицо. Я старался пустить воздух вбок, но это почти не помогало.
– Во-первых, – зудел викарий, – он был уготован для рождения детей и взращивания их в страхе перед Отцом Небесным, и во славу имени Его. Во-вторых, он был уготован, дабы удержать нас от греховного блуда… – Я уже не мог сдерживаться. Я засунул руку под бинт и принялся усердно чесаться, как шимпанзе. Викарий неодобрительно косился на меня, но ничего не говорил, а чесал дальше своё. Он чесал, я чесался, все были вроде бы довольны.
Наконец он продрался через долгие предисловия и ткнул в самый корень проблемы.
– Согласен ли ты, – грозно вопросил он меня, – взять в жену эту женщину, дабы жить с ней вместе по закону Божиему в священном брачном союзе? Будешь ли любить её, и утешать её, и чтить её, и беречь её в болезни и здравии; и, отринув все прочие заботы, хранить ей верность, пока вы живы?
– Угу, – отозвался я, впившись ногтями в свою плоть ещё остервенелее. Викарий нахмурился, но ответом удовлетворился и повернулся к Гонории.
– Согласна ли ты взять в мужи этого мужчину, дабы жить с ним вместе по закону Божиему в священном брачном союзе? Будешь ли любить его, и утешать его, и чтить его, и беречь его в болезни и здравии; и, отринув все прочие заботы, хранить ему верность, пока вы живы?
Гонория хотела было ответить, но её прервал страшный треск. Я чесался так самозабвенно, что слишком сильно дёрнул бинт. Он был совсем никуда не годен. Он порвался. Ровные колечки марли пали на мраморный пол.
– Берти?!

Церковь всех святых в Челси была основана в середине двенадцатого века и повидала на своём веку многое. Она помнит времена, когда Челси был ещё невзрачной пригородной деревушкой. Её скамьи хранят тепло филейных частей Томаса Мора и Генриха Восьмого. Не сомневаюсь, что до её стен доносились отзвуки битвы при Тернем-Грин. Многое пережила она, но никогда не слышала столь громоподобного хохота.
Гонория смеялась исступлённо. Она стояла запрокинув голову и сотрясалась вся, и на плечи её вылезали откуда-то отвратительные твари. Один мой знакомый в «Трутнях» когда-то уверял меня, что перед смертью людям часто являются галлюцинации, и я тогда поднял его на смех: тебе-то, мол, откуда это известно? Но теперь я могу авторитетно утверждать: являются, как штык. Мерзкие невиданные создания карабкались по её платью и спрыгивали с плеч, трепеща перепончатыми крыльями; вот уже целые полчища их носились вокруг меня, гогоча и чертыхаясь. Как проклинал я себя! как проклинал за то, что в детстве не выучил толком ни одной молитвы, а какие знал, те позабыл все… Взмокший, мучимый неистовой лихорадью, я пытался вспомнить хоть слово, хоть полслова хоть откуда-нибудь, но одна моя мысль была: «Как?.. Как смели они проникнуть во святилище Божие?..» Они пихали друг друга и что-то кричали наперебой; «А посторонись, народ! Ну-тка я его пером пощекочу – поглядим, чем он с утра брюхо набил»; «Эй, полегче локтями! Мой это, мой!»; «Куда прёшь, паразит, чтоб тебя вспучило и повело, чтоб тебе век под крестом корчиться, чтоб у тебя зенки повылазили!»; «Загадку! Дайте загадаю ему загадку!» – верещал фальцетом какой-то двухголовый. Один вытянул длиннющую жилистую шею и, раззявив щербатую пасть, дохнул на меня чесноком и перегаром; другой, пронесясь мимо, выкрикнул какое-то проклятие и хотел было меня схватить, да его быстро оттеснили; тот, что говорил про перо, на этот раз посмотрел и смолчал, только зубом цыкнул; он был усат, лукавоглаз и похож я уж не знаю на кого; и без конца и без конца водили они свой страшный хоровод; и ветер вздул невесть откуда; и пламена свечей боязливо трепетали; и хохотала Суламифь; и в такт её хохоту, как под дробь барабана, кружилась эта орда, вскидывая безобразные ручищи; и ветер наконец испустил последний, самый лютый дух и загасил свечи.
– В чём дело? Что… – изумлённо пролепетал викарий.
Хозяйка бала оборотилась ко мне и взяла мою руку. Я уставился в пол; я знал: ей нельзя смотреть в глаза, но какой-то молодчик из нечистой схватил меня сзади за волосы и оттянул. Её глаза лучились; два невыносимо-ярких снопа света слепили меня, но я был не в силах зажмуриться; и жуткая усмешка перерезáла её лицо от уха до уха.
Что же ты терпишь, викарий? Где твоё кадило? Где святая вода?..
– Я согласна!

ч.1 ч.2 ч.3
запись создана: 23.05.2010 в 13:41

21:14 

Кара поджигателю

Трутень доел яйцо-пашот, и его потянуло на размышления о жизни.
- Кто не умеет с толком распорядиться своей свободой, - сообщил он своему собеседнику, - тот её не заслуживает.
- Кто это вам сказал? – немного обиделся тот, поскольку недавно получил наследство и принял эти слова на свой счёт.
- Так говорил Заратустра, - ответствовал Трутень, - и Мартышка, кстати, солидарен с ним на все сто. Взять хотя бы его дядю Фреда. Покуда он сидит в своём ярме в Икенхем-холле, графство Гэмпшир, это человек во всех отношениях приятный – но чуть только стоит его жене, а мартышкиной тёте Джейн зазеваться и оставить его без призрения, как он тут же оборачивается сущим стихийным бедствием. Таким людям свобода противопоказана категорически, а показаны им – больничная палата, смирительная рубашка и покой.
- Я что-то о нём слышал, - сказал собеседник, радуясь перемене темы.
- Что-то о нём слышали все, но как непросто порой отделить правду от вымысла! Если хотите знать правду, найдите Мартышку и попросите его рассказать вам о том, что произошло на собачьих бегах.
- Я пытался, - раздался голос с соседнего столика, - только он задрожал, как осиновый лист, и улепетнул куда-то.
Трутень кивнул со вздохом.
- Он не любит о ней вспоминать. Рассказывая её мне, он успел проглотить целую пачку сердечных таблеток, и врачи посоветовали ему воздержаться от дальнейших пересказов. Так что если я вам её не расскажу, Мартышка унесёт её с собой в могилу.
- Так расскажите!
- Если желаете.

- В тот день, - начал Трутень, - лорд Икенхем застал племянника в курительной «Трутней», и не будет преувеличением добавить, что застал врасплох. Завидев его, Мартышка подскочил на добрых полтора пальца, даже не вставая с кресла. Лорд Икенхем одарил его приветливой улыбкой и, сердечно поздоровавшись, сел напротив.
- Что ты здесь делаешь? – спросил Мартышка, пару раз сглотнув.
- Законный вопрос, - отозвался пятый граф, устроившись поуютней и благодушно оглядывая интерьеры. – Однако я голоден.
Насытив дядю, Мартышка повторил свой вопрос.
- На это, друг мой, - заговорил наконец лорд Икенхем, элегантно промокнув усы салфеткой и запалив сигару, - я мог бы тебе ответить достаточно плоской остротой – но я не в том настроении; поэтому предположу сразу, что ты хотел узнать, как я здесь оказался. Спешу удовлетворить твоё любопытство: твоя тётя Джейн уехала на похороны миссис Уилкинсон – её школьная подруга, ты её не знаешь - и раньше десяти велела не ждать. Таким образом я, подобно миссис Уилкинсон, обрёл свободу.
- Зачем? – глухо простонал Мартышка.
- Прости?
Мартышка поднял на него насупленный, осуждающий взгляд.
- Из тех ли ты, - сурово вопросил он, - что имеют право сбросить ярмо с себя?
- Не понял тебя, - признался лорд Икенхем.
- Свободный от чего? – продолжал Мартышка, всё больше входя в раж. – Какое дело до этого Заратустре! Но твой ясный взор должен поведать мне: свободный для чего?
- Боже мой, Реджи, где ты этого понабрался?
Мартышка тут же перешёл на будничный тон.
- От Джудит. Дала почитать. Занятная вещица, хотя, если честно, я ни черта не понимаю.
- А Джудит – это?..
- Моя невеста, - сдержанно напомнил Мартышка.
- Верно! Припоминаю. Читал в «Морнинг пост». Похоже, будто у вас всё серьёзно. Помню, в юности одна моя невеста тоже пыталась меня этим кормить, только я от неё вовремя сбежал – чего и тебе, кстати, желаю. А на твой вопрос я могу дать ответ: сегодня я свободен, чтобы нести сладость и свет.
Мартышка хрипло хохотнул.
- Сладость и свет, как же! Ты несёшь огонь в долины. Неужели не боишься ты кары поджигателю?
- Ну-ну, - укоризненно покачал головой лорд Икенхем, - не стоит так нервничать. Малая толика тихой радости ещё никому не повредила. Однако, - он в задумчивости постучал ножом по краю тарелки, - однако куда же мы направимся? На закат ли, где дрожат паруса? Или же на восход, где бедность и грязь и жалкое довольство собою? Расточать сладость и свет в приютах нищеты – это эффектно! Правда, – добавил он, обдумав как следует этот вопрос, – не думаю, что слишком приятно. - Лорд Икенхем развернул лежавшую на столе газету и принялся изучать спортивный раздел. – А вот гляди-ка, - сказал он Мартышке, - скачки в Александра-парке. Не Бог весть какое событие, но может оказаться весьма поучительным. Как познаешь душу народа, не слившись с ним! Что скажешь?
Мартышка ответил твёрдо:
- На скачки я не пойду.
- Отчего же? – поднял брови лорд Икенхем.
- Дал слово Джудит. Проигрался не так давно, ну и…
- Понимаю. Тогда, конечно, скачки отменяются. А то, может, пошли! – пятый граф посмотрел на племянника искушающе. – Ведь если повезёт и она об этом узнает – разом решишь все проблемы.
- О чём ты? – нахмурился Мартышка.
- Не хочешь – не надо, - пожал плечами лорд Икенхем и снова погрузился в газету. – Но только другого случая спастись тебе может не представиться.
Мартышка заледенел.
- Дядя Фред, - сказал он как можно спокойнее, - у меня нет никакого желания спасаться. Раз и навсегда, и закроем эту тему.
- Как знаешь, как знаешь. А вот, скажем, насчёт собачьих бегов ты ей не давал слова?
- Нет, - брякнул Мартышка и тут же пожалел об этом.
- Вот и прекрасно, - лорд Икенхем радостно хлопнул в ладоши. – Тогда едем!

Пассажиры омнибусов, и в особенности нижних их ярусов – народ угрюмый и замкнутый. Не верите – попробуйте сами завязать с кем-нибудь разговор, скажите хотя бы, что сегодня хорошая погода. Уверяю вас: даже похвала в адрес Сталина вызовет в обычных обстоятельствах меньше косых отчуждённых взглядов и неодобрительных покашливаний, чем похвала в адрес погоды – в омнибусе.
Лорд Икенхем нимало этим не смущался. Он был в отличном расположении духа, и правила приличия мало его сковывали.
- Я слышал утром, - обратился он к своему соседу в коверкотовом пальто, - что к вечеру небо затянет.
Коверкотовое Пальто скосился на лорда Икенхема и ничего не ответил.
– Возможен даже дождь, – добавил лорд Икенхем.
Коверкотовое Пальто отвернулся и уставился в окно.
- Вы были совершенно правы, что тепло оделись. Моя жена посоветовала бы мне то же самое, но она, к счастью, не знает, что я в Лондоне. Скажите, вы женаты?
Коверкотовое Пальто сделал попытку отодвинуться и вжался в стену.
- Не женаты, выходит, - заключил лорд Икенхем. – Возможно, это разумная предосторожность, хотя должен сказать, что сам я ни минуты не жалею.
Коверкотовое Пальто достал газету – вчерашнюю и, судя по всему, давно прочитанную – и демонстративно отгородился ею. В лорда Икенхема летели осуждающие взгляды со всех сторон. Мартышка больше своего дяди придавал значения светским условностям и сгорал со стыда.
Неудачи не расхолодили пятого графа. Просидев некоторое время спокойно и лишь одаривая окружающих обворожительной улыбкой, он снова наклонился к Коверкотовому Пальто и сказал, доверительно понизив голос:
- Сведущие люди уверяют, что в первом забеге стоит ставить на Мика Мельника.
Коверкотовое Пальто рывком скомкал газету и подался вперёд.
- На Мика Мельника? Вы шутите? На него дают тридцать три к одному, если не больше.
- И тем не менее, - развёл руками лорд Икенхем.
- Мик Мельник… - побледневшими губами шептал Коверкотовое Пальто. – Кто бы мог подумать…
- Как вы говорите? – переспросил пожилой человек неподалёку. – Мик Мельник? Постойте, я запишу: у меня плохая память на имена.
Сиденьях в трёх от лорда Икенхема началось оживление.
– Хотел бы я знать, – раздался голос сзади, – откуда у вас эта информация? Ведь я ещё утром собрался на него ставить. Я сказал: Мика Мельника никто в грош не ценит, но он-то как раз и победит! Так и сказал, этими самыми словами: Джо подтвердит. Подтверди, Джо.
Джо охотно подтвердил. Нижний ярус потихоньку зашумел, потом загудел. В следующую же минуту ещё десять человек пообещали запомнить Мика Мельника и благодарили за ценные сведения: кто-то благодарил Голоса Сзади, кто-то – лорда Икенхема, а кто-то, по непонятным причинам – Коверкотовое Пальто. Люди что-то переспрашивали друг у друга, что-то куда-то записывали. Вскоре имя Мика Мельника было на устах у всех.
- Кажется, я оказал этим людям сомнительную услугу, - тихо сказал лорд Икенхем, повернувшись к Мартышке. – А ведь хотел всего-навсего пошутить.

Когда омнибус, пыхтя, отфыркиваясь и, казалось, едва удерживаясь от того, чтобы не завалиться набок, преодолел круг Холланд-парк и распахнул двери для новоприбывших, его серое общество украсилось появлением девушки, которую Мартышка при первом взгляде определил как самую прекрасную девушку на земле. Не то чтобы это говорило о многом – если всех девушек, которых Мартышка при первом взгляде определял как самых прекрасных на земле, поставить друг другу на плечи, то верхняя могла бы перевести на час назад стрелки Биг-Бена, вызвав панику и неразбериху в деловых кругах, - но справедливости ради стоит сказать, что она и вправду была очень мила. Лёгкая, как ветер, она впорхнула внутрь и огляделась вокруг открытым, радостным взором. Образ Джудит тут же всплыл в голове Мартышки, и он понял, что можно прожить сто лет и такого взгляда от неё не дождаться. Джудит вечно чего-то ждёт и добивается от жизни, и злится на неё, если та оставляет её неудовлетворённой, и относится к ней, как к наёмной служанке – а у этой девушки весь вид говорил о том, что, какие бы тучи ни сгущались над её головой, она всегда будет радоваться сегодняшнему дню, как старому другу, и благодарить солнце за то, что встало, и смеяться дождю, и позволять ветру приятельски хлопать себя по спине. Курносая и беззаботная, казалось, она сама была – Жизнь. Особенно въедливый ценитель классической красоты мог бы, пожалуй, назвать её щёки чуть пухловатыми, но вкупе со свежим румянцем они лишь добавляли её лицу прелести. Также от внимания Мартышки не ускользнул тот факт, что на верхней губе у неё красуется очаровательная родинка.
Девушка остановилась напротив того места, где сидели Мартышка с лордом Икенхемом, и её глаза засветились узнаванием. Мартышка весь подался вперёд. Он был совершенно уверен, что не встречал её прежде (иначе, сказал он себе, у меня никогда не хватило бы глупости влюбиться в Джудит), но такими подарками судьбы не разбрасываются. Даже если она приняла его за кого-то другого – всё же это повод хотя бы завязать беседу.
Все его надежды разлетелись вдребезги, когда она воскликнула:
– Дядя Фред!
Если вид этой девушки заставил Мартышку оцепенеть и разинуть рот, то от звука её голоса его будто прошибло электрическим током. Впоследствии он говорил, что её голос звенит, как весенний ручей; по счастью, он никогда не слышал весеннего ручья, иначе не воспользовался бы такой метафорой. А надежды его разлетелись вдребезги потому, что он по опыту знал: дядя Фред знаком со всеми девушками Соединённого Королевства, и когда они остаются втроём, то сам Мартышка оказывается вроде как сбоку припёка. Впрочем, разочарование не помешало ему взвиться с сиденья, уступая место прекрасной незнакомке.
Лорд Икенхем изумлённо вздёрнул бровь.
– Дядя Фред? – переспросил он. – Что же, меня действительно зовут Фредерик, и в этом мире есть люди, которым я имею удовольствие приходиться дядей. Но, простите меня, я не…
– Не помните меня? Я – Люси Хетчингем.
– Люси Хетчингем! Дочь полковника Хетчингема собственной персоной! Он не был настоящим полковником, – разъяснил он Мартышке, – мы просто его так называли. Ну, ну! – Лорд Икенхем встал и схватил её за плечи, любуясь. Двое молодых людей рабочего вида без стеснения заняли освободившиеся места. – А ты похорошела! Давно же я тебя не видел – лет пятнадцать, пожалуй? Да, пятнадцать лет уже, как полковника похоронили. Тебе, выходит, двадцать три?
– Скоро будет.
– Жила в Америке?
– Тётя забрала. Неужели вас держали в курсе?
– Говорок оттуда подхватила.
Люси смешно нахмурилась.
– Всё-таки? Уж как сопротивлялась… А и то: начнёшь там с английским акцентом говорить, а на тебя сразу смотрят косо. Ну, не то чтобы косо, но как-то с любопытством. Кому понравится!
– У нас можешь ничего не опасаться: мы – нация людей, которым нет ровно никакого дела до ближнего своего. По крайней мере, это моя теория, которую я намереваюсь проверить путём непосредственного наблюдения за народными массами. Именно поэтому мы с племянником в настоящий момент направляемся… Боже, какая оплошность: совсем забыл вас представить. Люси – Мартышка.
– Очень приятно, – улыбнулась Люси, на что Мартышка не придумал ответа достойнее, чем слабый кивок. Не будем судить его строго: пусть ему послужит оправданием то, что на щеках у Люси в этот момент выступили ямочки, и всё его внимание было поглощено ими.
– Именно поэтому, – продолжил лорд Икенхем с прерванного места, – мы с племянником сейчас направляемся на Уайт-сити, где народ сегодня будет наблюдать за бегающими наперегонки собаками. Так что, боюсь, нам вот-вот придётся расстаться – если, конечно, ты не направляешься куда-то, где нам можно будет заняться чем-нибудь не менее приятным и полезным.
Люси обрадованно подняла брови.
– На собачьи бега? Я и сама туда еду.
– Ты? – не скрывая изумления, переспросил лорд Икенхем. – Что ж, наверняка у этого есть какая-то трогательная история. Расскажешь на месте: нам выходить.

Кинодром (по всей видимости, он называется именно так) гудел. Общество собралось самое пёстрое, и такой неутомимый ловец человеков, как лорд Икенхем, должен был бы радоваться богатому материалу; но он не обращал на них никакого внимания. Его занимало иное.
– Так всё-таки, – спросил он Люси, – что привело тебя сюда?
Та слегка замялась.
– Это непростая история. Не знаю, с чего начать.
– Первые восемь лет можешь опустить: они мне известны.
– В общем, основная суть дела в том, что я хочу выйти замуж.
Гул стадиона перекрыл оглушительный звон: то разбилось сердце Мартышки. Лорд Икенхем не услышал его.
– А у него нет денег?
– Ему нужно пятьсот фунтов.
– И ты решила попытать счастья на бегах?
– Да.
– Вот видишь, как всё просто! Но я ожидал более обстоятельного рассказа. Как его, например, зовут?
Люси улыбнулась.
– Хьюго. На самом деле его имя Роналд, но в душе он – Хьюго.
– Это уже интересно! – оживился лорд Икенхем. – Я заинтригован.
– Мы познакомились в Санкт-Петербурге.
– Это было ещё до войны?
– Да нет. Тот, который во Флориде.
– Ах! – воскликнул лорд Икенхем. – А то я удивился. В таком случае всё понятно: самое место для знакомств. Курортный роман, да?
– Не совсем. Я там работала. Я была официанткой. Тётя Энн жила в Орландо, и когда я выросла, отправилась в злачное место. Тёте это не очень понравилось – она присмотрела мне богатого жениха и возлагала на него большие надежды. Он был, в общем-то, очень мил, но я была гордая: замуж по указке мне не хотелось. Ну, и сами понимаете – чтобы открыто бунтовать, надо было перебиваться самой.
– Молодость, молодость! – вздохнул лорд Икенхем. – Прекрасная пора. Что же было дальше?
– А дальше какой-то хам попытался уйти, не заплатив. Я хотела его задержать, и он меня ударил.
– Какой кошмар! – содрогнулся от негодования лорд Икенхем, и Мартышка последовал его примеру. – Я, кажется, догадываюсь, что произошло потом.
– Верно. Подоспел Хьюго, и этот человек пожалел о своём поступке.
– Так значит, он всё-таки Хьюго?
– Не сбивайте меня, пожалуйста! – рассмеялась Люси. – Я и так изо всех сил стараюсь рассказывать всё по порядку. Да, он сказал, что его зовут Хьюго. Дальше всё быстро завертелось, пламень и торнадо – пока он не уехал. Он был турист из Лондона.
– И ты поехала за ним?
Люси покивала.
– Скопила денег и поехала. Несколько месяцев копила – не помню сколько, шесть-восемь, наверное. А за эти месяцы случилось несчастье: я потеряла бумажку, на которой он оставил свой адрес.
– Но это тебя не остановило?
– Разумеется, нет: ведь я могла навести справки. Но ничего не вышло, я его не нашла. А всё потому, что он на самом деле не Хьюго, а Роналд.
Лорд Икенхем покачал головой.
– Мы вновь возвращаемся к этому обстоятельству. Боюсь, тебе придётся всё объяснить сейчас, иначе мы с Мартышкой потеряем нить.
– А? Всё очень просто: он не любит своё имя и при этом очень застенчив. Раньше он не связывал два этих обстоятельства, а потом обнаружил, что, если он назовётся как-нибудь иначе, то будет чувствовать себя гораздо свободнее. Он пару раз проверил этот метод на практике, но в принципе им не злоупотреблял; но когда встретил меня – так он мне говорил, – то понял, что не может рисковать. Сегодня, подумал он тогда, быть Роналдом мне противопоказано. Ну, и я до сих пор называю его Хьюго.
– Замысловато, – сказал лорд Икенхем, – однако как будто понятно. Продолжай же. Как я понял, в итоге ты его всё-таки нашла?
– В Гайд-парке, – кивнула Люси. – Пошла туда подумать о том, как паршива жизнь, села на скамейку, просидела так часа три, уткнувшись в землю, потом поднимаю глаза – а вот и он! Прямо напротив меня сидит, и тоже уткнулся в землю.
– Встретились под Филиппами?
– Не знаю, я никого не заметила; может быть, затаились в ветвях. Мне было не до Филиппов. – Люси выдержала небольшую паузу, которая потребовалась ей для счастливого вздоха. – Я, конечно, вскочила и воскликнула: «Хьюго!» Он поднял глаза, тоже вскочил и воскликнул: «Люси!»
– Захватывающий диалог!
– Он и дальше был примерно таким же содержательным. Если вкратце, то он сказал, что нам нужно пожениться, и я сказала, что тоже так считаю.
– Но денег у него нет, – закончил лорд Икенхем. – Достаточно странно для человека, который отдыхает за океаном.
– Ах, у него та же история! – весело отмахнулась Люси. – Жестокосердные родственники.
Лорд Икенхем понимающе кивнул.
– Вот оно что! Это всё объясняет. Значит, говоришь, ему нужно пятьсот фунтов?
– Ему предлагают долю в букмекерской конторе.
– Благородное начинание, – одобрил лорд Икенхем. – Всегда мечтал стать букмекером. Знаешь, в молодости у меня был приятель, который доказывал мне, что букмекеров вообще не существует. Он рассуждал так: «Если бы букмекеры существовали, – говорил он мне, – разве удержался бы я, чтобы самому не стать букмекером?» Если честно, я и сам не вполне понимаю, как эта судьба ухитрилась меня миновать. Казалось бы, всё в жизни перепробовал… Однако пятьсот фунтов – сумма значительная. За полдня не соберёшь, а в этих конторах, насколько мне известно, ждать не любят.
– Всё в порядке, – ответила Люси. – Нам вдвоём удалось наскрести двадцатку, и при стартовой ставке этого хватит с лихвой.
Лорд Икенхем нахмурился.
– Ты собралась поставить все деньги на собаку? Ей-богу, дитя моё, я последний, кого бы можно было упрекнуть в осторожности, но едва ли это разумно.
Люси перешла на возбуждённый шёпот.
– Это верняк, дядя Фред! Самый верный верняк.
– Верняк? Так теперь говорят в Америке? В моё время говорили иначе, но как, уже не вспомню. И что же за кличка у этого верняка?
Люси по-заговорщицки оглянулась.
– Мик Мельник! – сказала она вполголоса.
Лорд Икенхем просиял.
– Мик Мельник? Ты слышал, Мартышка? Бывают же вдохновенные догадки! Если это не сладость и свет, то я решительно не знаю, как тебе угодить. И всё-таки, – обратился он к Люси, – ты в нём совершенно уверена? Всё-таки, знаешь ли, двадцать фунтов сразу…
– Совершенно. У Хьюго есть связи. Информация из… э… псарни, наверное, это так называется.
Это лорда Икенхема успокоило.
– В таком случае, – сказал он, – дело, кажется, решённое. Нам ничего не остаётся, кроме как направиться к ближайшему букмекеру и…
– Взгляни-ка! – Мартышка дёрнул дядю за рукав. – Коверкотовое Пальто!
Лорд Икенхем обернулся в ту сторону, куда был направлен указующий перст Мартышки, и действительно увидел там Коверкотовое Пальто. Он стоял за стойкой и что-то шептал на ухо букмекеру.
– Так он связан с букмекерами, – живо определил лорд Икенхем. – Вот почему он проявил ко мне такой интерес; а я-то было приписал это его общительному нраву. Оказывается, в исследованиях человеческой натуры тоже есть место погрешностям измерений. Пойдём же поприветствуем его: надеюсь, он нас не…
Но тут случилось нечто, что сделало уста всех троих немыми и взор неподвижным: едва Коверкотовое Пальто завершил свою повесть, с букмекерской доски исчезла внушительная цифра тридцать три, что до сих пор красовалась напротив имени Мика Мельника перед косой чертой, и появилась скромная шестёрка.
– Неудача, – констатировал лорд Икенхем. – Хотя, в общем-то, этого следовало ожидать. Направим свои стопы к кому-нибудь другому.
Увы! Слухи бегут быстрее человеческих ног. К какому бы букмекеру они не подходили, всюду ставка на Мика Мельника рушилась буквально за несколько шагов. Обойдя всех, они остановились и уставились друг на друга в полной безнадёжности.
Люси расхохоталась.
– Вот так история! Надо было быстрее суетиться. Зря вы заставили меня рассказывать историю своей жизни, дядя Фред!
Мартышка был согласен. Он предпочёл бы никогда её не слышать.
– Похоже, ты не очень расстроена, – сказал лорд Икенхем.
– А зачем расстраиваться? С Хьюго мы всё равно поженимся, не сегодня, так завтра. А деньги – дело наживное. Снимем сегодня сколько дадут, а дальше будет видно.
Но лорд Икенхем был задумчив.
– Восхищён твоей стойкостью, – проговорил он, – но сам не могу принять твоей позиции. Тут затронута честь. В этой неприятности повинен я, и я же должен всё исправить.
Люси удивилась.
– Что значит – повинны вы?
– Ну, знаешь, как обычно бывает – неосторожное слово, оброненное на людях… И вот результат. Но, думаю, нам удастся одурачить букмекеров. Пожалуй… да, пожалуй, подойдёт вот этот: в галстуке с подковами.
Мартышка нашёл взглядом того, о ком говорил его дядя, и задрожал. Из всех встреченных ими букмекеров Галстук С Подковами был самый дюжий, и дай Мартышке выбор, кого дурачить, так он указал бы на него в последнюю очередь.
– Почему именно его? – проблеял он, когда обрёл дар речи.
– А потому, дорогой племянник, – объяснил лорд Икенхем, – что я случайно слышал, как его зовут. Его фамилия Дженкинс. Не то чтобы я не смог обойтись без его фамилии, но всё же это какое-никакое подспорье. Жаль только, что я не знаю фамилии Коверкотового Пальто: это бы очень помогло. Но попробуем!
И, продираясь, как ледокол, сквозь толпу, он направился к Дженкинсу. Очередь зашумела.
– Прошу прощения, джентльмены! – сказал лорд Икенхем. – Я к мистеру Дженкинсу по личному вопросу.
– Ко мне-э? – недружелюбно протянул Дженкинс. – Я вас не знаю.
– Скажите, – обратился к нему лорд Икенхнем, – вы знакомы с джентльменом в коверкотовом пальто?
– Это который?
– Такой высокий – где-то с меня… сухопарый… брюнет. Очков не носит, – зачем-то посчитал он нужным добавить. – Околачивается возле вашего племени.
– Бейтс, что ли?
– Верно! – обрадовался лорд Икенхем. – Запамятовал фамилию. Именно Бейтс.
– Что с ним?
– Он дал мне понять, что обладает важной информацией.
– Чего сам не пришёл?
Лорд Икенхем сокрушённо вздохнул.
– Увы! Его задержала полиция. Он очень просил вас внести за него залог.
– Это меня-то? – фыркнул Дженкинс. – Перебьётся.
– Он говорил, – упрямо продолжал лорд Икенхем, – что у него есть информация чрезвычайной важности.
– Насчёт Мика Мельника? Я знаю. Он опоздал.
– Вовсе нет! Он, разумеется, не стал посвящать меня, но просил передать, что существует ещё некая тёмная лошадка… то есть собачка… про которую известно только узким кругам. Разумеется, они будут ставить в последнюю минуту, но она не так далека, эта минута… И сведения эти он хотел доверить вам и только вам – в знак особого расположения.
Дженкинс издал недобрый смешок.
– Особое расположение, как же! Это после того, как он обошёлся со мной в Хартфордшире?
Лорд Икенхем развёл руками.
– Чего не знаю, того не знаю. Возможно, он решил зарыть топор войны и протянуть вам оливковую ветвь.
– Чёрта ему в подкладку, а не оливковую ветвь.
– Подумайте! – увещевающе произнёс лорд Икенхем. – Разве разумно пренебрегать советами от мистера Бейтса?
Дженкинс посмотрел на него с подозрением.
– А ты мне не заливаешь? Может, сейчас скажешь, чтобы я не беспокоился и что сам передашь деньги?
– Ну, что вы!
Дженкинс колебался.
– Ну хорошо. Закрыто! – громогласно объявил он и удалился.
Народ снова зашумел, с ещё бóльшим негодованием.
– Спокойствие! – крикнул лорд Икенхем, когда Дженкинс покинул поле зрения. – Контора будет работать без перебоев. Прошу, пожалуйста! Чёрный Нортон? Три к двум. Прошу. Мартышка, – обратился он к племяннику, – иди позови сюда Люси и становись подле меня.
Первую часть приказа Мартышка выполнил с удовольствием, но вторая вызвала у него холодок в груди.
– Зачем я тебе? – спросил он, вернувшись. – Хочешь безумствовать – безумствуй, пожалуйста, один.
– Будешь моим секретарём, – объяснил лорд Икенхем. – Нельзя же начинающему букмекеру обойтись без секретаря! Только такие матёрые профессионалы, как мистер Дженкинс, могут успевать и принимать наличные, и выписывать билеты. Пятнадцать к одному, прошу! Выписывай, Мартышка.
Мартышка угрюмо занял своё место.
– Ты сумасшедший, дядя Фред, – сообщил он вполголоса.
– Ты меня удивляешь! – поднял брови лорд Икенхем. – Разве я не говорил тебе, что всегда мечтал стать букмекером? Семь к двум.
Мартышка покачал головой и принялся за работу, полный нехороших предчувствий. Только безумец, сказал он в сердце своём, мог отправиться на собачьи бега с дядей Фредом и надеяться обойтись без эксцессов. Вскоре подошла очередь Люси.
– Мик Мельник? – сказал лорд Икенхем. – Мартышка, выпиши леди билет на Мика Мельника. Тридцать три к одному.
– Как тридцать три? – удивился кто-то в толпе.
– Тридцать три, – подтвердил лорд Икенхем, исправив цифру на доске. – Прошу, пожалуйста, следующий! Мик Мельник? Шесть к одному. Ничего не поделаешь, нездоровый ажиотаж! Мы, букмекеры, люди осторожные.
Люди снова взроптали, но не очень сильно: лорд Икенхем был в полном праве распоряжаться числами.
– Послушай, Мартышка, – вдруг сказал он. – А ты точно написал «тридцать три»?
– Конечно, – ответил тот.
– Мне показалось, ты написал «три».
– Нет, я написал «тридцать три».
Лорд Икенхем забеспокоился.
– Пойду проверю, – сказал он. – Поработай за меня.
Здесь, во избежание двоякого прочтения, следует пояснить, что подозрения лорда Икенхема были беспочвенны. Мартышка любил всей душой, но никогда не любил эгоистично: если деве требовалась помощь, он был всегда к её услугам. Конечно, методов дяди Фреда он не одобрял, и будь он один, то ограничился бы вздохом самого искреннего сочувствия – но полагать, что он пустится на такую низкую уловку, означает плохо знать Мартышку. Нет, всему виной была мнительность лорда Икенхема: умственные способности племянника он оценивал невысоко и, когда ему приходилось доверять дела такой важности, всегда был настороже.
Мартышка остался один и сразу почувствовал себя покинутым и беспомощным. Редко когда он чувствовал себя в отсутствие дяди хуже, чем рядом с ним, но это был как раз тот случай. С самого начала его не покидала мысль о том, что будет, когда появится Дженкинс, но его несколько успокаивало то, что объясняться придётся дяде Фреду, а сам он будет лишь стоять в стороне и смиренно ожидать физической расправы, которую они разделят поровну. И сейчас он всеми помыслами отчаянно поторапливал дядю, хотя и знал наверняка, что по всем жизненным законам хозяин должен объявиться именно в этот момент.
Опасения его оправдались в полной мере.
– Та-ак! – раздался голос у него за спиной. Мартышка вздрогнул и обернулся. Дженкинс стоял перед ним в позе самой агрессивной. Он был красен. Глаза его извергали огонь.
– Та-ак! – сказал он снова.
– Хорошая погода сегодня, – нашёлся Мартышка.
– Отвратительная, – отрезал Дженкинс. Мартышка проглотил язык.
Последовало неловкое молчание.
– Кто дал право? – грозно осведомился Дженкинс.
Тут подоспел лорд Икенхем.
– А вот и вы! – сердечно воскликнул он. – Не ждал вас так рано. Мы с племянником временно заняли ваше место: надеялись, что вы не будете против. Ведь простой – это такие убытки!
Дженкинс повернулся к нему.
– Та-ак! – сказал он. – Кто дал право?
– Ну право же, мы всего лишь…
– Наплели мне, значит, чёрт знает чего, – обличающе заговорил Дженкинс. – Я встретил Бейтса. Никакая полиция его не забирала. Ух, и посмеялся же он! Он – надо мной! Хотели прикарманить кассу? Кто дал право?
– Ну, что вы! Ничего подобного у нас и в мыслях не было. Пусть Мартышка подтвердит.
– Я-а, – прохрипел Мартышка и тут же пожалел об этом. Дженкинс снова обернулся к нему.
– Кто, – прошипел он, схватив его за воротник, – дал право?
Мартышка не нашёл достойного ответа. Через секунду он понял, что летит, а ещё через секунду – что находится в объятиях немолодой уже дамы в шляпе с пером.
Вслед за ним последовал лорд Икенхем, который врезался бы в лоток с водами, если бы вовремя не ухватился за какой-то предмет. Этим предметом оказалась ручка сумочки, которую сжимала в руке Шляпа С Пером.
– Помогите! – заверещала она.
И полисмен, подумав, что эти слова относятся к нему, принялся за своё дело.

– Подсудимый Эдвин Смит, – огласил приговор судья, – и подсудимый Джордж Робинсон признаются виновными в покушении на кражу дамской сумочки. Объяснение подсудимого Робинсона, что их «просто толкнули», я склонен рассматривать как неправдоподобное. Делая скидку на отсутствие криминального прошлого у обоих, а также на тот факт, что попытка оказалась неудачной, я назначаю каждому штраф в размере десяти фунтов в надежде на то, что данное наказание удержит их от дальнейших экспериментов в этой области. Процесс окончен.
– Скажите, ваша честь… – подал голос лорд Икенхем.
– Тишина!
– Я только хотел узнать…
– Процесс окончен. Идите прочь!
– …кто выиграл забег?
– Мик Мельник. Убирайтесь!
Лорд Икенхем радостно хлопнул в ладоши.
– Чудесно! Я давно не получал таких хороших вестей, ваша честь.

Дядя и племянник покинули зал суда: Мартышка – понуро, лорд Икенхем – с блаженной улыбкой на устах. Он уже больше двадцати лет не был в суде и успел порядком соскучиться. Моросил противный дождь: пророчество лорда Икенхема сбылось. Фары автомобилей отражались в асфальте размытыми пятнами, а колёса их взметали в воздух мелкую водяную взвесь, которая, потанцевав какое-то время в воздухе без особого энтузиазма, лениво оседала на лица, покалывая их подобно тысяче маленьких иголок. Вечерело.
Мартышка думал о Джудит, думал и не видел исхода. Нельзя же, в самом деле, подойти к девушке и объявить ей, что всё кончено, без объяснения причин! Люси Хетчингем была потеряна для него навсегда, но это не сильно его тяготило: к подобным ударам он был уже немного привычен; а вот обратная ситуация случалась с ним нечасто.
– Не ожидал от тебя такой сообразительности, – заговорил лорд Икенхем. – Эдвин Смит, это же надо! Хотя мне сейчас пришло в голову, что, возможно, в некоторых ситуациях стоило бы назвать своё настоящее имя.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну вот, например, назови ты его сейчас, твоя Джудит прочитала бы об этом в газете, и всё бы устроилось споро и безболезненно… Ах ты, прости, совсем забыл: ты же не стремишься к разрыву.
– Теперь стремлюсь, – хмуро отозвался Мартышка.
– Я не ослышался?
– Если ты услышал слова «теперь стремлюсь», то я их сказал. Вот только зря ты называешь его безболезненным. Как подумаю, что было бы… Бррр! – Мартышка содрогнулся.
Лорд Икенхем задумался.
– А ведь и в тебе иногда просыпается здравый смысл. Но всё же я тебя не понимаю! Казалось бы, когда на карте стоит твоя судьба, можно немного и потерпеть. Смею сказать, я был о тебе лучшего…
Его прервал грубый окрик:
– Реджиналд Твистлтон!
Лорд Икенхем в недоумении воззрился на Мартышку.
– Мне показалось, – сказал он, – или я слышал твоё имя?
– Господи! – воскликнул Мартышка и предпринял попытку спрятаться за дядю, что было бы возможно, если бы тот чуть больше злоупотреблял мучным. – Это она!
Лорд Икенхем посмотрел вперёд. Тротуар перекрывала девушка грозного вида.
– Джудит?
Мартышка нервно закивал.
– Но как она узнала?
– Боюсь, – признался лорд Икенхем, – в этом доля моей вины.
– Твоей?
– Скука в часы заточения… Весточка на волю… Я думал, что ты, возможно, будешь мне благодарен. Однако теперь, – добавил он, осмотрев Джудит с уважением, – я склонен с тобой согласиться: повстречаться с такой в тёмном переулке я не пожелал бы даже тебе. Тем не менее ступай! Ступай, и да будет тебе утешением мысль о том, что это – страдание очищающее, святое страдание. Ты сильный мужчина, и ты вынесешь это достойно. Не бойся же ничего!
– Реджиналд Твистлтон! – снова раздался голос.
Мартышка посмотрел в лицо дяде Фреду и, собравшись с духом, смело пошёл навстречу судьбе.

Это бредит малярия

главная